Жизнь продолжается!

«Я тебя люблю», – ткнулась она мне в щетку щеки словами.

Мы вышли из метро, и пошли по длинной-длинной дороге. Все пешеходы обгоняли нас, причем настолько, что скоро дорога впереди стала пустынной, только плелась позади фигурка, шатаясь от сугроба до сугроба. Фигурка замирала, рябила, падала, вскакивала и снова пыталась нас нагнать.

Я прибавлял шаг, и он прибавлял, цепляясь за сугробы и падая всё чаще.

Я оглядывался, приглядывая за ним.

«Что ты все смотришь?» – спросила она.

«За чёртом своим смотрю», – ответил я.

«Напился он в кафе, упадет, замерзнет в сугробе», – подумал я.

«Прости я быстро», – и я побежал назад.

Добежал до фигурки, посадил в карман и догнал её: «Бесёнок! Бесёнок! Домой идем!»

Я подхватил её под руку.

«Вот и дом наш виден».

Весенний танец

Открыта банка солнечного варенья,

меня не волнует его кипение,

вижу внутренним зрением, —

луна танцует с моим настроением.

Похожа луна на невесту,

невеста похожа на смерть,

смерть принесет забвение,

невеста подарит луну.

Кружусь! Кружусь с ускорением

до взлета или падения —

не знаю!

Логика в недоумении, —

луна танцует с моим настроением.

Похожа луна на невесту,

невеста похожа на смерть,

смерть принесет забвение,

невеста, на кого ты похожа?!

И радостью правит кружение,

и грустью, и злостью, и ленью, —

спотыкается о сомнение. Ой!

Настроенье танцует с луной.

Здесь собираются мёртвые поэты

Ольге Туркиной

Автору сна об обществе мёртвых поэтов

Мы вернулись с поэтического вечера.

Ты говорила о каком-то крутом стихотворении, о смерти. Поворачивала его ко мне разными боками, пока я не потерялся в ощущениях, и стихотворение не стало пузырем.

И слова твои обращались пузырями и кружили по комнате. Но всё медленней шевелились твои губы, и плавнее, и неторопливее отлетали пузыри. Последний пузырь угодил в мою голову и лопнул сном.

И снова интерьер арт-кафе. Черные стены, гасящие блики бедного освещения.

Столы и стулья темного дерева. Я рассматривал знакомые и незнакомые лица поэтов, а люди эти с заинтересованностью следили за читающим со сцены. Человек читал разводы пузыря смерти. Все читающие, подталкиваемые аплодисментами, выходили трансформировать со сцены узоры пузыря.

Каждый в зависимости от темперамента, чувственности, красочностью словесных фигур изображал увиденное.

Все это создавало тень понимания о самом предмете.

Скука давила.