Идет зеленый шум (сборник)

Разве вы не знаете, что никогда нельзя встречаться с внутренними демонами лицом к лицу? Взаимное опознание гибельно. Узрев нас однажды воочию, вы никуда не сможете деться. Демон, как известно, достаточно безобиден, пока он неосознанно присутствует в чужом материальном теле. Стоит ему только уловить бодрящий запах понимания… противостояния… мельчайший …Нигде не будет вам убежища, ни в чем не будет поблажки…

Он снова вздохнул, прыгнул и довольно профессионально заключил горло Александра Терентьевича в замок.

Тот попытался высвободиться, но неистовые команды, сообщенные мозгом рукам и ногам, обернулись напрасной фантазией. Андреев высунул язык размером с добрую стельку и осторожно лизнул аккуратную ямку, что размещается под затылочной костью.

– По праву старшинства, – сказал Андреев и галантно предложил Гортензии Гермогеновне приблизиться. – Вкушайте – во имя настоящих и грядущих зеленых насаждений.

Кремезной (совершенно неожиданный для академика и теоретика поступок) хрипло затянул песню онтов – людей-деревьев из эпопеи Джона Толкиена.

«Образованный человек», – мелькнуло в голове у Клятова, и тут же резиновые губы Девы присосались к его позвоночнику. Руки Гортензии метнулись к паху Александра Терентьевича.

– Мы посетили вашего покупателя, – сообщил общительный Андреев. – Кажется, его звали Пендалем?

Александр Терентьевич, которому мнилось, будто он стал полностью прозрачным, ничего не сказал.

– Он умер, – Андреев вздернул гигантские южные брови.

 – Он захотел кутнуть, отключился и умер. Там побывала Солодовникова. Сами понимаете: с конкретными людьми – конкретный, майский, земной разговор. Ему не повезло – он не испытал прелести удушения живейшей, сладостной лозой… Да, не каждому суждено дожить до золотого века…

Внезапно Клятов понял, что сию же секунду лишится всего – костюма, галстука, рассудка и души. «Просыпаюсь!» – в особенном, сильном волнении, он произнес – тишайшим шепотом, чтобы его не услышали. Они его не услышали.

Вокруг не было ни души, он был один – в английском костюме, с остаточным запахом одеколона. Вокруг царила ночь, было около четырех часов утра.

Александр Терентьевич понял, что никакой костюм ему не поможет. Не поможет ничто. С трудом держась на ногах, он проследовал в кухню.

«Все напрасно», – вымолвил он одними губами и присел на табурет. Не слишком ли легко он сдается? Дни лютой трезвости потребовали от него великого напряжения.