Анимация от Алекса до Я, или Всё включено

– Клаус, кто этот молодой человек? Почему он ставит к нам свои тарелки? Он что, собирается ужинать с нами? Но почему? Ведь есть много свободных столиков.

– О, не беспокойся Гретта. Я его видел у входа. Этот мальчик что-то вроде клоуна, видишь на нём фрак артиста. Наверное, он будет нас развлекать.

– Но зачем, милый Клаус?

– Я думаю, это его работа. Это так? – уже обращаясь ко мне.

– Я, я. Дас ист фантастиш, – указывал я на рыбу в скляре.

– Но, Клаус, он, похоже, не понимает тебя. Вы понимаете по-немецки?

– Я, я.

Дас анимасьон, – развожу руками вокруг себя, выдавливал из себя крохи словарного запаса, импровизируя на ходу.

– Гретта, мне сдаётся, молодой человек ничего не понимает. Судя по этому ужасному акценту, он из этой варварской восточной страны – России. Где господствует холера, пьянство и наглые олигархи.

– Из России? Какой ужас! Но почему он так странно жуёт, постоянно показывая зубы, Клаус? Он меня пугает.

– Ну он, наверное, необразованный дикарь, не имеющий понятия о культуре принятия пищи и застольном этикете.

Не обращай внимания.

– А как же развлечение, он покажет нам фокусы?

– Молодой человек. Фокусы, развлекать. Понимаете?

– Я, я, зергут. Дас ист фантастиш, – и переключаю их внимание на аналог мясного салата, который я принёс из дальнего зала. Делаю вид, что облизываю пальцы и поглаживаю ладонью живот.

– Милая Гретта, наверное, он слишком голоден. Я слышал, что у них в России страшный голод.

– Бедное дитя, действительно он ест как дикарь.

Ладно, пускай отъедается. Наверное, он скучает по дому, по своей семье. А мы напомнили ему о своих дедушке и бабушке, вот он и сел с нами.

– Бедный мальчик. Кушай, кушай. Не будем тебе мешать.

Ещё какое-то время они переговаривались, затем переключали внимание на томатные супчики с пампушками, и я мысленно переводил дыхание – ещё один ужин стыда я пережил.

Неприятность случалась, если мимо доводилось проходить Бобу. Хорошо, что я успевал держать необходимый угол обзора и вовремя замечал его шаркающую, заваливающуюся налево походку.

Мне надо было создавать уже не только иллюзорную видимость разговора, но и на самом деле беседовать. Вот как я пыжился в эти напряжённые для меня секунды. Штирлиц и его последователи могли бы гордиться мной.

– Я, зергут, – заслышав шарканье, начинал я диалог в середине ужина. Случалось это весьма неожиданно для немцев, ведь они привыкли к безмолвным гримасам, привыкли, что эта «обезьянка» странно лыбится, но ест молча.