Отнюдь

Страшно в пустоте и оцепенении. Говорят, «страх объял». Он нас обтекает. Кто – то невидимый смотрит неподвижным глазом. Нашли сенной сарай и разлеглись отдохнуть. Агей лег на живот и заснул. У меня давно мысль с Изей поговорить. Конечно, о судьбе евреев в Германии я лишь смутно знаю. Но дважды видел фильм «Профессор Мамлок». (В Первомайском кинотеатра нет, вечером показывали в зале Фабрики – кухни). Эсэсовцы должны отправить в лагерь Дахау еврейского врача. Но у него много лет лечится генерал. Не выздоровеет без доктора Мамлока.

– Враг остановлен на дальних подступах к столице, – зевает Изя.

– Дай слово, ты Федор, или Степан.

– Даю. Если не забуду. Федя Иванов.

Ночевали в пустом поселке на сене. Здесь есть коза. Подоить бы. Но надо уметь.

Проснулся ночью. Холодное осеннее небо. Сумрачно проступают под звездами высокие ели. Сказал самой далекой звезде: – Я вывел ребят, не знаю куда. Прости меня. Звездочка вмиг загорелась ярче.

– Дураки мы, надо возвращаться в детдом, – ныл Изя. Он осунулся и побледнел.

– Иди – сказал я.

Шли по пустынной дороге параллельно каналу. Агей не давал завалиться в усталости в придорожные кусты. На дороге первые за два дня люди. В плащах– накидках от дождя. Немцы. Молодой, лет девятнадцати. Второй значительно старше, скучное лицо. Мы смотрели на автоматы, дулом в землю. Стоит поднять ствол и…чувство тупой покорности. Молодой спросил о чем – то. Сквозь страх понял Wohin kommen sie – куда вы идете.

– Nach Moskau. В Москву. Если придется говорить, поневоле отвечу на идиш. Настоящего немецкого я не знаю. Молодой засмеялся и показал в сторону, откуда мы пришли. Москва была за спиной. По каналу мы шли от Москвы. Нас повели в лес. Вершины деревьев враждебным гулом откликались на порывы ветра. Смеркалось, загустел холодный туман. Шли недолго. Семеро немцев сидели на округлой поляне. Еще один вернулся с сухим валежником для костра. Другой резко сказал что – то, не разрешил.

– Борис Агеев.

– Владимир… Петров.

– Израэль.

Немец насторожился. – Конец, подумалось тупо.

Отто, так называли офицера, изучал форму уха Изи. – Der Jude, – сказал пожилой солдат. Еврей. Отто, припоминая русский, выдавил – раздевайте ты и ты. Я снял штаны и трусы. Офицер посмотрел на мой скукожившийся член. На письке Изи явный след обрезания крайней плоти.