Отнюдь

Родители его искали, писали Фриде. Вернулись через полтора года. Вскоре вернулась мама. Думаю, Фрида ей все рассказала. Об Изе мама не упоминала. Мне почти четырнадцать. Сил нет подняться на третий этаж. Врать, будто Изя отстал при эвакуации и может быть за линией фронта у партизан. Скоро Красная армия освободит нашу землю до самой границы и он откликнется. Вранье звучит наивно, решающей встречи с Ляйнбогенами я боялся. Они расстроены моим кажущимся невниманием.

С понедельника начинаю новую жизнь. Осилю чертову геометрию.

Буду подрабатывать на разгрузке у магазина. Пойду в спорт. Гребля для общего физического развития. Уверенный в себе, пойду к родителям Изи и расскажу правду. Так я откладывал третий этаж со дня на день. Новая жизнь не начиналась.

Ляйнбогены переехали на Вторую Мещанскую. Избавились от тети Грани и командира полуроты.

Мать Агея умерла. Он пошел в ремесленное училище. Живет в соседнем доме, но встречаемся случайно. Говорить не о чем.

Лет через шесть после войны мы с будущей женой пустились в волжский круиз.

По сговору, поездка должна наконец прояснить наши довольно запутанные отношения. Агей плавал механиком на белоснежном лайнере «Михаил Кутузов». Со второй встречи пили в каюте в память Изи. Будущая жена плакала.

Я уже помню страх в коротком плену. Думаю о часовом. Франц меня уложил и мог догнать Агея. Отпустил нас. За детей вину взял, вермахт не простит. Франц видится мне строгим сельским учителем. Встреть мы в тот день красноармейцев, отвели бы к круглой поляне и, может быть, Франца убили.

Нет грани зла и добра на войне.

История сражения под Москвой стала моим хобби. Со временем узнал, почему низкая долина у канала Москвы была безлюдна. Существовал план спуска воды Истринского водохранилища, чтобы затруднить прорыв немцев к Москве с северо-запада. Людей из долины вывезли еще в сентябре. Суровой зимой 1941 водохранилище рано замерзло. Группа Отто, встреченная нами, была дальней разведкой. Немцы захватили город Истру в ноябре.

На Второй Мещанской я, в порыве сентиментальности, побывал. В домишке настолько ветхом, что стены подпирали снаружи деревянные балки. Бедная квартира старых людей. Мне были рады. Узнал низкий абажур над столом, сейчас покрытым нечистой клеенкой. Венецианскую вазу зеленого стекла. Вторую, парную погубили мы с Изей, пытаясь вскипятить в ней воду. Разговаривали о житье – бытье. Я был стилягой, в галстуке «пожар в джунглях». Владимир Генрихович моды не принял.