Солнце в стакане

Железобетонным. Мы стали менее прочны. Играем в вечную игру – лбом об стену. Либо разбиваем голову, либо пробиваем стенку… Некоторые ищут чёрные ходы. Подставляются, лизоблюдничают, пытаются трахнуть других, но, в конечном итоге, трахают сами себя. Результат всегда один – за стеной другая стена. И разница лишь в том, что у одних разбиты лбы, а у других боль в заднице. Пресловутый выбор, долбанная, развращающая альтернатива. Хорошее – враг лучшего!

Рассмеяться бы, да что-то тошно. Сколько упущено, пока бился головой.

Сколько мимо прошло, а ты не заметил, не оценил. Принял за бесценок, за безвкусную безделушку.

За спиной три года семейной жизни, работа в престижной крупной газете. Развод и увольнение. Бывшей жене оставляешь все имущество, на работе – безупречную репутацию. В активе – пустые карманы и клеймо алкоголика. Все начинаешь с начала, на пустом месте. Тебе тридцать пять, снимаешь маленькую квартирку в провинции, работаешь в мелкой газете, купленной с потрохами г-ном Лобовым. Относишься к этому не серьезно.

Приходишь на работу с опозданием на час. Уходишь в обед. Где еще уважаемый Петр Андреевич найдет такого идиота, готового за копейки корпеть над статьями г-на Лобова? Вечером пустой разговор с незнакомцем за рюмкой в баре. Встречи с друзьями, которые приводят к тяжелым запоям. В общем, все как у людей. Только куда делось ощущение внутренней прочности? Кто-то скажет – неудачник. Плюнуть такому в лицо.

До вечера Сазаров сидел в кафе. Смотрел в окно на голубей. Мороз и голод сделали их необычайно наглыми.

Они сбивались в стайки и жались на автобусной остановке к самым ногам людей. Голод поборол страх. Инстинкт выживания вошел в противоречие с самим собой. Кто-то кидал голубям семечки и крошки хлеба. Кто-то – дымящийся окурок. Вспомнился Хичкок. «Птицы». Жуть. За голубями пристально наблюдал облезлый серо-рыжий кот…

Валерка устроился возле стойки бара. Увидев Сазарова, он заказал рюмку водки и бутерброд с ветчиной.

– Вот и пресса пожаловала. Выпей.

Сазаров выпил.

– Ты как здесь? – Он вдруг ощутил голод и с жадностью откусил приличный кусок бутерброда.

– Не знаю. – Валерка тряхнул головой. – Проснулся утром у Зальцмана. Ничего не помню. Как я у него оказался?

Сазаров позавидовал. Напиться до беспамятства, погрузиться в черное небытие, и вернуться в новый день с разумом младенца, не ведающего за собой греха, – тут есть чему завидовать. Сазарова обычно тошнило. На утро он помнил все. Головная боль и стыд.