Вначале было слово

От страсти глаза темнели и делались синими, а в последнее время, когда она уже научилась ненавидеть, светло-светло-серыми, ледяными. А все остальное было просто – мое. Вот… ее цвет, вкус, запах, ее ужимки и жест, которым она закалывала волосы после… Ее голос. Ее ногти…

Мы решили пожениться…

Тому, кто никогда не лишался свободы, мой рассказ может показаться скучным и однообразным. Вот как «Песнь песней».

Что же это такое, – скажет он – Есть ведь и другая жизнь вокруг, нельзя же зацикливаться на одной, пусть любимой, женщине.

Можно.

А другая жизнь… Она существует только – за. Здесь – ее нет.

В тюрьме, в лагере есть только – здесь и сейчас. Мой холод и мой голод. Отсутствие свободы – это не больно, просто начинаешь мыслить, как животное. И чтобы не превратиться в него – и быстро, гораздо быстрее, чем вам кажется – бросаешь сам себе спасательный круг – мысли о ней…

Тот, кто не смог, не нашел, просто ест, спит и выживает. Это не плохо и не хорошо – так вышло. Как в жизни… Потом, на свободе, им гораздо легче, чем нам.

Но всем – одинаково тошно…

Так вот, про – пожениться…

Примерно через неделю после знакомства, мы шли по набережной, и я вдруг сказал:

– Знаешь, чем я вчера занимался?

– Нет. А – чем?

– Составлял список приглашенных…

– Куда?

– На нашу свадьбу…

– Ну и как?

– Много народу получается…

– Это славно, – ответила она, и я понял, что жизнь удалась. И неважно, что будет потом…

И когда наступили кирзовым сапогом – на горло, я не умер и почти, почти дожил.

Этот чертов лагерный синдром. Синдром – почти…

Он

Свидания нам разрешили не с первого раза, не со второго и даже не с третьего.

За это время я успел понять, что время это череда бесконечностей, которые тоже, рано или поздно, заканчиваются. С тобой или без тебя, но – всегда. Моя нынешняя бесконечность должна закончиться завтра. Я не говорю и даже не думаю – «закончится», а именно – «должна закончиться». И это правильно, потому, что «закончится» – это категория определенности, которая здесь неприменима.

Полтора года назад, за минуту до того, как лязгнула между нами первая из множества тюремных дверей, Марта спросила – одними губами:

– Как ее назвать?

– Реши сама. Я прошу только об одном, постарайся ее уберечь от всего, от чего я не смог уберечь тебя. Больше – ничего.

Она кивнула. Дверь захлопнулась.