Последняя среда. Литература о жизни (Тема номера: Прошлое)

И что им делать в воздухе таком:

ломать щиты в высоких штабелях,

на паровоз идти за кипятком

или плясать

с метелью «шамиля»?

Зевает лошадь,

вытянув губу,

дымит деревня,

к ночи заалев.

С свечой в руке

лежит джигит в гробу.

Хозяйка

вынимает

теплый хлеб.

1929

Дезертир

Познав дурных предчувствий мир,

в вокзальных комнатах угарных

транзитный трется дезертир

и ждет облавы и товарных.

И с сундучка глазком седым

на конных смотрит он матросов

и, вдруг устав,

сдается им

и глухо просит

папиросу.

И зазвенел за ним замок.

И с арестованными вместе

он хлещет синий кипяток

из чайников

тончайшей жести.

Пайковый хлеб

лежит в дыму,

свинцовые

пылают блюдца, —

он сыт,

и вот велят ему

фуфайку снять

и скинуть бутсы.

Свистят пустые поезда,

на полках —

тощая бригада.

Над мертвецом висит звезда,

и ничего звезде не надо.

1929

Беженцы

На пашне

и в кустах смородины,

уже предчувствуя неладное,

они сбирали

пепел родины

и на груди

хранили ладанки.

И, завтрак при лампадке комкая,

глазел прожектор неприятеля.

Они бледнели над котомками

и лошадей в оглобли пятили.

Теснились,

и неслись,

и падали.

И ночь текла,

как бы слепая,

над миром

фур,

канав и падали,

косые звезды рассыпая.

И ночь пальбой над полем охала,

горя серебряным и розовым.

Они по рельсам шли

и около

за угнанными паровозами.

И в заморозки при кострах,

на запасном пути,

тоскуя,

они бездомный гнали страх

и дружбу приняли мирскую.

Когда неслись дымки вечерние

в буфете III-его

над баками,

все чайники

и все губернии

им стали близки

одинаково.

1924

Эдуард Багрицкий. «Я никогда не любил как надо»

Эдуард БАГРИЦКИЙ (1895–1934)

«Поэт ждал революцию всей душой», – слышали мы в школе. Багрицкий ждал революцию прежде всего как революцию сексуальную.

Для провинциального «книжного мальчика», страдающего астмой, она казалась осуществлением эротических грез. Грезы эти, как всякие грезы, – болезненные, извращенные и – дыхание эпохи – кровавые. Революция манила, как месть несовершенному миру, как расплата за прошлое:

«И Стенька четвертованный встает

Из четырех сторон. И голова

Убитого Емельки на колу

Вращается, и приоткрылся рот,

Чтоб вымолвить неведомое слово».