Пущин в селе Михайловском

Благодаря, однако, расстилавшейся кругом снежной скатерти, общие очертания окружающей местности можно было различать.

Что за безлюдье, что за тишина! Словно весь мир вымер и накрылся саваном… Пушкина еще сильнее охватило безотчетное уныние.

«Не то же ли и со мной? – говорил он себе. – Всю прошлую жизнь со всеми ее треволненьями тоже снегом занесло. Кому в целом мире какое теперь дело до меня? Кому я нужен, кроме разве моей доброй няни, которая сама в гроб глядит?»

Тут из белого полусумрака восстали перед ним около самой дороги три знакомые сосны.

Но в своих нахлобученных белых шапках они представлялись ему обледеневшими, застывшими навеки исполинскими мумиями; а одна из них вверху раздвоилась – ни дать ни взять громадная бесструнная лира.

«На моей лире струны еще не порваны, – думалось Пушкину, – но для кого я бренчу в моей снежной пустыне? Сам себя только тешу!»

И везде-то та же мертвая тишь, снег на всем – и в роще, на деревянной часовенке, и за рощей, на избах крестьянских: все гробы да гробы! А вот и свой домик – свой гроб…

Няня, Арина Родионовна, очевидно, поджидала своего барина-питомца.

Как только он из сеней ступил в коридор, куда выходили, одна против другой, двери к нему и к ней, старушка показалась на своем пороге с зажженною свечой в руке.

– Чтой-то, батюшка мой, больно рано вернулся? Аль неможется?

– Нет, ничего… – отвечал Пушкин, снимая шубу и вешая на гвоздь.

(Он раз навсегда запретил слабосильной старушке помогать ему при этом.) – А что, няня, без меня тут ничего не случилось?

– Чему еще случиться? – точно даже испугалась она и осенила себя крестом. – Господь нас помилуй!

– И не заезжал никто?

– Ни души человеческой.

– Странно!

– Чего тут странного, коли и так по неделям никто-то к тебе носу не покажет. Бедный ты у меня, сиротинушка!

Пушкин поморщился:

– Оставь это, Родионовна! Не люблю я твоих соболезнований, сама знаешь.

Я долей своей очень даже доволен.

– А доволен, так и слава Богу. Да не заварить ли тебе малинового чаю с липовым цветом?

Пушкин слабо усмехнулся.

– Я же вовсе не простужен!

– Так ли, миленький мой! Ну, так ложись хоть сейчас, да хорошенько прикройся. Не пиши на ночь, сделай мне такую милость! Завтра поспеешь.

– Хорошо, хорошо.