Камуфлет

Так тепло стало рядом с няней, такой лаской и заботой манило большое тело грубой женщины, что Софья Петровна нежданно размякла, уткнулась в плечо и, всплакнув, рассказала все.

Оказалось, дитятко закрутило роман. Вернее, и не роман вовсе, а так, девичьи грезы. Соне страстно понравился один мужчина, она не находит места, но все еще любит мужа. Да, она мечтает о другом! Потому что он воплощение мужских достоинств, каковых в большой нехватке у Ванзарова. Соня все еще не решилась на последний шаг, дальше поцелуев дело не шло, но она бросила мужу в лицо, что разрывает с ним.

К ужасу оказалось, он все знает. Это было настолько непостижимо, что Соня растерялась. И теперь раздираема между слепой страстью и неожиданным страхом потерять мужа.

Нянька погладила взрослого ребенка по головке и тихонько спросила, кто же этот сердцеед. Софья Петровна скрывать не стала. Теперь объяснилось, отчего так странно вела себя ее девочка все лето.

– Что мне делать, нянечка? – спросила госпожа Ванзарова.

– Это, Сонечка, тебе самой решать, как сердце подскажет. Твой-то, конечно, пустой человек, но добрый. А как тот красавец себя покажет – неведомо. Он хоть при деньгах?

– Да, богат очень.

– Ну и слава богу. Как решишь, так и будет. А я уж тебя не брошу. Чай, найдешь старой кормилице уголок?

Софья Петровна уже собралась признаться, как она обожает мамку, но стукнула калитка. На дорожке показалась группа мужчин в штатском, нарочито одинаковом.

В столице эти наряды брезгливо прозывались «гороховыми» пальто.

Впереди «гороховых» господ уверенно выступал моложавый ротмистр в жандармском мундире. Он смотрел на Софью Петровну совершенно не мигая, как кобра.

Августа 7-го дня, лета 1905, в то же время, +21 °C.

Особняк князя Одоленского в Коломенской части С.-Петербурга

Испуг случился глубокий. В лихорадке дергались губы, взгляд расширенных зрачков застыл недвижно, а лоб покрылся мелкой испариной.

Аполлон Григорьевич церемониться с лечением не стал, а приказал подать стакан водки, самолично разжал пострадавшему челюсти, влил, заставил глотать и как следует отхлестал по щекам. Результат исцеления не заставил себя ждать. Бирюкин обмяк, его увели.

Между тем около спальни князя собралось десяток господ в мундирах и без, но пока никто не проник за створки двери.