Марья Лусьева за границей

Во-первых, Рина его открыла и показала нам. Во-вторых, именно на нее пучат оба они свои глазищи.

– А, в-третьих, – сказала красивая Рина, – повторяю вам: этот лысый милашка необычайно похож на одного моего знакомого русского.

– Э, черт! – возразила желтоперая, – все гости на кого-нибудь похожи. Я всегда – всех и каждого – уверяю, что он – вылитый мой первый. Это им нравится, и многие раскошеливаются, дураки – так, дал бы mancia[19 - Mancia, di buona mano – на чай, на водку, на булавки (ит.).] пять лир, а глядишь – кладет десять.

Они воображают, что волнуют меня… хо-хо!..

– Положим, взволновать тебя не трудно, – заметила вороноглазая. – Ты влюбчива, как колдунья.

Желтоперая засмеялась.

– Было бы в кого! Лысые красавчики не часто к нам приходят. Ах, грызи его кости! Он мне, в самом деле, нравится… Рина! уступи!

Темно-зеленая щеголиха Рина улыбнулась, обнаруживая очень свежие, прекрасной формы и, кажется, свои зубы.

– Ни за что.

– Ну, по дружбе?

– Именно по дружбе не уступлю.

Сколько раз в месяц Чарлоне колотит тебя за то, что ты влюбляешься в своих гостей? Если ты поедешь с этим, то завтра поутру быть тебе битой.

Желтоперая возразила с меланхолическим шутовством: – Если я ни с кем не пойду, то Чарлоне тоже меня вздует: ибо он вчера дьявольски проигрался, дочь моя, и зол, как три дня не кормленный сатана. Так что – не береги меня, моя ласковая: procure moi ce plaisir et quant ? ?tre battue tant pis! «Al mangiare gaudeamus al pagare sospiramus»[20 - Доставь мне удовольствие, а что до побоев, – уж так и быть! «Кушая, возрадуемся, платя, востоскуем».

(Пословица: любишь кататься, люби и саночки возить) (фр., лат).]. И все три захохотали.

– Ну опять заитальянили! – огорчился Иван Терентьевич. – А то, слышали? Изъяснялись по-французски. Положим, скверно, кроме той, – знакомой-то незнакомки, а все-таки по-французски – и, судя по темам и усиленному невниманию, которое они продолжают нам оказывать, все это делается специально для нашего с вами удовольствия.

Эти дамы подобны добродетельному помещику Силину, которого описывал Козьма Прутков. Они учат французские вокабулы, дабы заслужить всеобщую любовь. Великолепно. Теперь у нас пойдет уж музыка не та. Проведем час в радости… Gar?on! Cameriеre![21 - Официант! Горничная! (фр.).]

Матвей Ильич, сидевший в задумчивости, вдруг ударил себя по лбу ладонью и воскликнул:

– Ба! Знаю!

И встал из-за стола.

– Что вы? – воззрился на него Иван Терентьевич.