Вечерник

В Палестине странная зима —

иудеи вымараны белым,

и от слез замерзшая стена —

видится огромным хрупким мелом.

Тени в шляпах ходят и поют,

и кивают головами, будто птицы,

пейсы рыжие из них растут

только на открытые страницы.

Вместе с ними плачу о любви

и стенаю над пробитым Богом,

выдираю сердце из груди —

отдаюсь Христу перед порогом.

Свет гремит на перекрестках тьмы,

вспышки правды истинно красивы —

как нечеловеческие сны, —

только безграничны и игривы.

У меня спекаются глаза,

и болит душа, как на распятье,

вижу в дочери своей врага,

я закрою от нее объятья.

На моем столе короткий шум,

в центре куст с горы Хорива,

время выворачивает ум,

сучья память детская ревнива.

В городе Козлове тишина —

люди все мертвы и просто стёрты,

здесь матриархальная война —

ею правят шерстяные сёстры.

Здесь Державин «Бога» написал,

и гуляет в чаще волк тамбовский,

на замерзший тот пустой вокзал

приезжал я, как весной Дубровский.

Это фараонова страна —

где земля вспухает от раздоров,

где не знают Пасху и поста,

умерщвляют здесь без лишних споров.

Пожирают дети матерей —

ничего для них не свято,

листопад, как стая голубей,

глушит стона русского раскаты.

2003

Ангел

жене

В полях серебрится мороз голубой,

Поземка доносит к нам отзвуки рая,

Летящего ангела поздней порой

Я встретил, детей на салазках катая,

И вместе пошли мы гулять под луной,

И вместе смотрели на звезды в эфире,

Влекомые хваткой отцовской рукой,

Все дочери были прологом к картине,

На гору взбирались мы с ним по тропе,

И огненный странник в последнем движенье,

Уже исчезая над мерзлой землей,

Способность оставил к небесным прозреньям,

С тех пор вспоминая минуты огня,

Я в лицах детей обрету покаянье,

Всмотревшись в родные девичьи глаза,

В них ангела вижу свои изваянья.