Чагудай

Иногда кричат друг на друга, но не дерутся, договариваются в конце концов миром сами или через суд…

– Почему же у них так?

– Видишь ли, есть такие вещи, как культура, соблюдение законов…

Мне стало обидно:

– А как же мы? Как нам?

Пойгу пожал плечами:

– У нас, к сожалению, все по-другому. Здесь проще всего тем, кто ни о чем не задумывается.

– А если я не могу не думать?

– То плохи твои дела.

Учитель оглянулся и достал из кармана маленькую фляжку. Ни у кого такой в поселке не было. Но внутри плескалось все то же самое – водка.

Мы замечали, что от Пойгу попахивает. Но никогда он не пил при учениках. А сейчас при мне не стеснялся. И вообще говорил со мной, как со взрослым. Или я уже стал взрослым? Или ему просто не с кем было больше поговорить об этом?

Я отчаянно вопросил:

– Что же делать?

Пойгу глотнул:

– Бежать тебе надо отсюда, Николай. Бежать. Пока голова еще соображает и пока тебе ее не проломили.

– Да я сам кому угодно…

– Вот-вот… – смотрел на меня Пойгу умными грустными глазами.

– А вы?

– А мне уже поздно.

– А почему раньше…

Он снова отхлебнул из фляжки:

– А раньше, раньше у меня и мысли такой не было – бежать. Думал, я – такой умный, сильный – справлюсь с Чагудаем. Но он оказался сильнее.

– Сильнее?

Учитель вертел в руках фляжку:

– Ты знаешь, я тоже чагудайский. Как ты, здесь родился. Вырос. Как ты, над жизнью размышлял. Хотел и других людей научить думать. Поступил в институт в Шольском. Учился хорошо, и меня там в школу хотели взять на работу.

А я домой в Чагудай вернулся. И знаешь, поначалу все вроде получалось. На уроках мы с ребятами спорили. После занятий ставили спектакли. На них приходили родители… А еще в школе организовали краеведческий музей. Во дворе у нас была опытная станция по растениеводству… Конечно, не все учились хорошо. Но на лучших равнялись. Даже двоечники носили в кармане носовой платок. И никто в школе не матерился…

Пойгу еще отпил и задумался, видимо, вспоминая. Я спросил:

– А деревяшки и стекла у забора, это от той станции по растениеводству?

Учитель кивнул:

– Да, остатки… Тогда я был почти счастлив в этой школе.

Но потом в классы пошли дети «вербовки». Они вели себя так же, как и их родители. Ругались, курили, дрались…

– И у нас были Поташ и Дыра…

– Да, Поташ и Дырин… Я ходил по домам. Разговаривал с матерями и отцами, если они не были пьяны. Одни мужики мне водки наливали. Другие с кулаками лезли – думали, что я так к их женам подкатываю.