Доктрина спасения

Но на подобной скорости, да еще и непривычным оружием точный удар нанести очень сложно.

Хлопки звучали один за другим. Демон начал охотиться за мной, словно кот за мышью, неумолимый глашатай каусса подмешивал еще масла в огонь, жестоко насмехаясь над моими уклонениями.

Хм.

Если я недостаточно крепкая, чтобы противостоять Цаг-Ду, может, попробовать подставить вместо себя что-нибудь другое?

Когда хочется жить, думается очень быстро.

Я не знала, когда выдохнется эта летающая личинка каменного червя, но благодаря библиотеке Академии подозревала, что демоны подпитываются болью, получаемой вне родного плана.

Это значило, что пустить ему кровь и подождать, пока она вся вытечет – не выход. Кроме того, одним верховным демонам известно, что у него там вместо крови.

С каждой нанесенной раной он будет становиться еще яростнее, быстрее, и наносить все больше разрушений. Вплоть до того, что в один прекрасный момент я просто не успею увернуться.

Я начала отступать.

С трибун едва доносились недовольные крики – их заглушали постоянные раскаты грома и моросящий дождь, который, тем не менее, не долетал до шкуры внезапного гостя каусса. Капли исходили паром еще за несколько метров до него. Кроме того, большое пространство манежа тоже начало заволакивать белесым туманом, пока откусывающим лишь ноги.

Хлопок – перемещение – еще один громовой звук – бросок. Увернуться. Перемещение, бросок, увернуться. Пламенем опалило плечо и кончик уха.

Ничего, еще жива. Где-то за моей спиной уже должна быть стена, а недовольные зрители уже либо бросают гнилые фрукты, либо в ужасе бегут, подозревая, что подобным образом Цаг-Ду может выскочить и на трибуны.

Мои глаза сейчас не способны различить силовые линии, но, думаю, они там есть. Невидимая сеть, которой могущественный волшебник укутал каусс от стены до стены, мешая демону выскочить.

Тому самому демону, которого он и призвал.

Перемещение, прыжок.

Бросок!

Каменная кладка ощутимо вздрогнула, когда кривое рыло демона протаранило стену. Потряхивая головой, он то раскрывал раскаленные чешуйки, то плотно прижимал их к шкуре, извиваясь всем телом. Затуманившиеся глаза снова отыскали меня, пасть раскрылась, издавая негромкое шипение, и в этот момент конец глефы ударил снизу, разрывая небо зверя и заставляя короткий темный язык биться в агонии.

Я отпустила рукоять, тяжело дыша.