Светя другим – сгораю

От табачного дыма Матвею самому захотелось курить. Он поискал глазами, где можно присесть, но на тротуаре, до половины занятом капотами автомобилей, что в одну, что в другую сторону, не было ни одной скамейки.

Он точно проморгал бы Алику, если бы взгляд не вырвал из окутавшей его стеклянной серости алое пятно наброшенного на плечи, разлетающегося на ходу пальто.

Матвей не сразу узнал её. Сначала только обратил внимание на внезапно возникшую из пустоты яркость, а потом заметил что-то знакомое в походке, движениях, наклоне головы с тёмно-рыжими, скрученными в тугой пучок волосами.

Она шагала быстро, почти бежала, придерживая одной рукой край пальто, глядя на узкую полоску асфальта у себя под ногами. Ещё немного, и она скроется за углом здания, в переплёте внутренних дворов, не заметив Матвея и даже не узнав, что он видел её.

– Алика.

Голос подвёл, прозвучал слишком тихо, чтобы его услышать в городском смешении звуков – слякотном чавканье резины по асфальту, урчании автомобильных моторов и кондиционеров.

Матвей кашлянул и, торопя оклик вослед удаляющейся фигурке, произнёс громче, чётче:

– Алика!

Она остановилась и даже чуть отшатнулась назад, точно перед её ногами на бордюр упал цветочный горшок или прошмыгнула крыса. Матвей поспешил к ней, но, приблизившись, невольно замедлил шаг.

Она стояла, не оборачиваясь, лишь слегка повернув голову в сторону, откуда услышала своё имя.

Он остановился на вытянутую руку от её спины. Между ними – стена, пропасть, неизвестность.

И если бы кто-то сказал, что их с Аликой разделяют всего полтора шага, он ни за что бы не поверил.

Наконец она обернулась, вздёрнув подбородок и выпрямив спину. Но её зелёные глаза смотрели на него так, словно однажды видели, лежащим в гробу.

– Привет, – произнёс Матвей.

Улыбаться бессмысленно – Алика не улыбнётся в ответ.

– Здравствуй.

Матвей не верил себе. Что это – сон? Или он правда вернулся? Перелетел океан и стоит напротив Алики? И Алика ли это? Если да, то почему она так на себя не похожа?

Он вглядывался в неё, пытаясь понять, что изменилось.

Та же фигура, лицо, волосы… но что-то не так. Вся она словно фарфоровая, застывшая, безучастная. Взгляд – осколок разбитой вазы. Нервно сжатые сухие губы искусаны до ранок с запекшейся кровью.

– Давно приехал? – спросила она.

– В субботу, – ответил Матвей и зачем-то уточнил: – В ночь на воскресенье.

Алика кивнула, сначала приподняв подбородок.