Точка невозврата. Выбор

Метель бушевала, рвалась за окном, а они слушали, как дребезжит стекло, и жались друг к другу, словно могли спрятаться от всего мира.

– Маша…

Говорил так, словно имя это доставляло ему неимоверную радость.

***

Утро вернуло все на свои места. От ночи не осталось и следа. Мари хотела коснуться его лица, бледного в раннем утреннем свете, но побоялась, что будет неловко смотреть в глаза. Ночь прошла, настал день, а днём нет места абстрактным вещам.

Стараясь не разбудить мужчину, она выскользнула из постели.

В комнате было холодно. Оделась быстро, небрежно даже, и тихо ушла.

Улицы замело, и дворники с трудом справлялись, расчищая дороги. Прохожие ругались. Кони отчаянно и тонко ржали, возничие тянули их за узду, вытаскивая из сугробов. Пахло чистотой, свежестью. Мари очень хотелось петь, танцевать, подбрасывать в воздух снег и любоваться, как он сверкает на ярком солнце.

Эльза сидела на ступеньках крыльца, обняв колени. Бледная, с большими заплаканными глазами.

Мама умерла вечером, и Эльза, боясь выйти на улицу, всю ночь просидела в углу комнаты, не сводя взгляда с тела. Раньше думалось, что когда это случится, то Мари не выдержит: разревётся, будет махать руками, упадёт в обморок, но нет. Ничего подобного.

Холодно, горько, обидно, а потом пусто.

Эльза тоже не плакала, но вся была очень несчастной и растерянной. Словно одновременно понимала и нет, что произошло.

Мари же казалось, что она смотрит на себя со стороны. Она двигалась, что-то делала, не понимая смысла.

Как та самая кукла в витрине, что открывала глаза и двигала руками и ногами.

Омовение. Жрец, который запросил аж пять серебрушек за заупокойную. Серый, а не белый, как велели традиции, саван. Землекоп, которому пришлось заплатить две серебрушки, потому что земля промёрзла. Жадное чёрное чрево могилы, в которое опустили гроб. Мари кинула вниз горсть земли. Следом за ней это повторила Эльза. Маму похоронили рядом с отцом. Каменщик запросил полтора золотых, чтобы на общем камне, который стоял с похорон отца, выбить ещё одно имя.

Пришлось довольствоваться деревянной табличкой, на которой углём написали имя:

Лидия Энгель Бруйт.

Слёз не было. Мари давилась, пытаясь выдавить их из себя, но получилась только жалкая гримаса. Она стала подобна электрической лампочке: прозрачным шаром, внутри которого погасили огонь. Стемнело, и Эльза дёрнула её за рукав, напоминая, что пора домой.

В комнате было холодно.