Даша севастопольская

В Сухой Балке также все кинулись к бастионам. И старые и малые старались помогать своим же родным матросикам, – кто отцу, кто сыну, кто брату… Кто имел лошадь, отдал ее на бастион возить снаряды и землю; дети таскали лопаты; женщины работали дни и ночи наравне с мужчинами. У каждой на уме были ребятишки, свой угол, кой-какое добро, нажитое тяжелыми трудами, и сжималось сердце несчастных при мысли, что неприятель может разорить и истребить все.

Даша ходила как потерянная, тоже работала и часто плакала.

Женам матросов иной раз даже досадно становилось: «Чего Дашка-то ревет?! Ей не о ком убиваться».

А бедная сирота думала какую-то неотступную думу и места не находила себе от сердечной тоски. Еще более осудили жены матросов Дашу, когда увидели однажды, что она остригла свою длинную, густую косу: «Совсем сдурела девчонка! Никак с ума рехнулась!» – говорили они.

Но долго в то время судить-рядить о таких пустяках не приходилось, и на Дашу все махнули рукой.

Слышно было, что неприятель высадился в 28 верстах от Севастополя, что там ожидается страшное, решительное сражение.

Туда, на реку Альму, и потянулись войска Крымской армии.

В Сухой Балке находился еврейский шинок. Хозяин-еврей Мовша не только торговал водкой, но и брал под заклад вещи. К этому-то самому еврею в глухую, темную ночь прибежала Даша с огромным узлом в руках.

– Слушай, Мовша, купи у меня все мое обзаведение, – тревожно сказала она.

– Что же! У такой хорошей девицы купить можно.

– Тут подушки, постель, мое платьишко… Там в доме, возьмешь стол, стулья, сундук, посуда кой-какая… Все продаю…

– Знаю, знаю. За все и вместе с домом можно дать рублей десять…

– Есть ли у тебя совесть, Мовша?! – воскликнула Даша.

– Как же, есть, – отвечал еврей.

– Дом я свой не продам… Бери все за тридцать рублей… Только дай мне в придачу еще матросскую одежду, да какую ни наесть белую полотняную тряпку.

Долго торговались они, и, наконец, за 19 рублей 35 копеек.

Даша продала все свое имущество, а от еврея получила в придачу рваную простыню и старый матросский костюм, оставленный у него в заклад каким-то бедным матросиком.

– Что же, Дашка, ты бежать хочешь с Сухой Балки? – спрашивал Мовша, отсчитывая дрожащими руками деньги.

Девушка ничего не ответила, только закрыла лицо руками и залилась горькими слезами.

– Конечно, страшно: время такое! Ой-ой! Ни за что убьют, как собаку! – говорил сочувственно еврей.