Луна и шестипенсовик

– Я теперь научусь быстрее, чем в восемнадцать лет.

– Почему вы решили, что у вас есть талант?

Он с минуту не отвечал. Глаза его следили за проходящей толпой, но вряд ли он видел ее. Ответ его не был ответом.

– Я уже начал писать.

– Не подвергаете ли вы себя страшному риску?

Он взглянул на меня. В его глазах было что-то странное, и мне стало неловко.

– Сколько вам лет? Двадцать три?

Вопрос показался мне неуместным. В моем возрасте было естественно искать риска и приключений. Но его юность прошла, он – биржевой маклер с почтенным общественным положением, с женой и двумя детьми.

Путь жизни, естественный для меня, был нелеп для него. Я хотел быть вполне откровенным.

– Конечно, может случиться чудо, и вы сделаетесь великим художником, но вы должны признать, что миллион шансов против вас. Как будет ужасно очнуться от самообмана, и понять в конце концов, что вы искалечили свою жизнь..

– Я уже начал писать, – повторил он.

– Допустим, что вы сделаетесь художником не выше третьего сорта.

Стоит ли для этого всем жертвовать? На всяком другом пути жизни не составляет беды, если вы не поражаете блеском, вы все-таки можете существовать вполне спокойно, если соответствуете общему уровню. Но художник – совсем другое дело.

– Глупая канитель, – сказал он.

– Не вижу, что тут глупого. Разумеется, если вы не считаете глупым говорить прямо и искренне.

– Я же сказал вам, что я уже начал писать. Я ничего не могу с собой сделать. Когда человек падает в воду, – не важно, хорошо ли он плавает или плохо.

Он должен плыть, иначе он утонет.

Подлинная страсть зазвучала в его голосе, и я невольно был потрясен. Я заметил в нем борьбу каких – то жестоких сил: нечто мощное и неодолимое, что подчинило его своей власти, как бы против его собственной воли. Я ничего не понимал: казалось, что он действительно одержим демоном, который может его вдруг закружить и завертеть. И все же вид у него был довольно заурядный. Я смотрел на него с любопытством, но это нисколько его не смущало.

Какой странной фигурой он должен был казаться здесь всем в своем потертом пиджаке и нечищеной кепке; его брюки висли мешками, руки не отличались чистотой; лицо с рыжей щетиной на небритом подбородке, с маленькими глубоко сидящими глазами и большим носом было грубо и неуклюже. У него был большой рот, толстые чувственные губы. Да, трудно было определить по внешнему виду, что это за человек.

– Итак, вы не вернётесь к жене? – сказал я наконец.

– Никогда.