Последняя роза Шанхая

Видимо, мне самой нужно было совершить визит к Эмили, и я должна была уговорить ее помочь мне.

Глава 18

Эрнест

После нескольких месяцев игры на фортепиано он больше не мог игнорировать боль в руке. Зажившая рана снова разболелась; мышцы руки сводило судорогой, пальцы немели, и ему стало трудно попадать по клавишам. Эрнест отправился в больницу Святой Марии, чтобы получить порцию морфия и поболтать с пожилыми католическими монахинями. Он поинтересовался у них, как можно поддерживать связь с людьми в Европе, поскольку хотел бы знать, когда приедут его родители.

По словам седовласой монахини, в Поселении работало немецкое почтовое отделение.

Он поблагодарил их. Позже он собирался найти это почтовое отделение.

Благодаря морфию боль в руке ослабла, и он снова смог играть на фортепиано. Каждое утро оглушенный джазом он вваливался в свою квартиру и каждый вечер перед закатом возвращался играть, наслаждаясь улыбками толпы. Люди угощали его местными сигаретами – «Гаррикс», «Ред Пиони», «Франт Гейт» – изготовленными из табака грубой нарезки, часто промокшего от непрекращающегося летнего дождя.

Его больше не называли «гуизи» или призраком, теперь за ним закрепилось более дружелюбное прозвище «лаовай», что в переводе означало «старый иностранец», и оно ему нравилось.

Он жил словно во сне, где его окружали деньги, обожание и друзья. Где его любили, ценили и принимали, как джазового пианиста. Айи подняла ему зарплату до сорока фаби в день, и он начал откладывать сбережения.

На заработанные деньги он купил пару туфель для Мириам.

С их последнего разговора несколько месяцев назад она стала более замкнутой и раздражительной и даже перестала проситься на улицу. Эрнест считал это хорошей переменой.

И вот однажды в июне, когда он вернулся домой, комната была пуста.

* * *

– Мириам? – Он покрутится в их квартире. – Мириам!

Он провел руками по волосам, чувствуя, как сердце опускается в пятки. Он должен был понимать, что просить подростка оставаться в квартире весь день – это слишком.

Мириам было одиноко и скучно, и она сбежала. Он никогда бы не простил себе, если бы с ней что-то случилось.

Обыскивая переулок за переулком, улицу за улицей, он кричал во все горло:

– Мириам!

Только начало светать, улицы были пусты, а магазины еще не открылись. Он расспрашивал продавцов угля, торговцев лапшой, уборщиков ночных горшков, рикш, покупателей и даже водителей санитарных фургонов, собирающих брошенные тела. Они не могли его понять.