Последние часы в Париже

– Как будто стерлась моя личность, – продолжает Жозефина. – И теперь я стала другой.

– О, да ладно. Ты такая же, какой была всегда. – Эрик перестает жевать.

– Нет, я не такая! – Жозефина смаргивает слезы. – Я не такая, – повторяет она шепотом.

– Жозефина, – тихо говорит Изабель. – Твоя мать и твой отец любили друг друга. Это все, что тебе нужно знать.

– Нет! Как ты можешь говорить такое? Он был бошем!

– Пожалуйста! Не употребляй это слово. Надеюсь, ты не произносила его при своей матери. – Изабель колеблется.

 – Что именно рассказала тебе мать?

Жозефина чувствует, как жар приливает к щекам.

– Немного, – бормочет она, намереваясь признаться в том, что сбежала, прежде чем дать матери шанс что-либо объяснить.

Но тут вмешивается Эрик.

– Послушайте, – авторитетно заявляет он. – Давайте не будем спорить. Вероятно, для Жозефины было потрясением узнать о том, что ее отец был бо… немцем. Но это не меняет того, кто ты есть, Жозефина. – Он улыбается ей, включая все свое обаяние. – Не позволяй этим мыслям испортить тебе время, проведенное здесь.

 – Он протягивает ей сырную тарелку. – Бри очень вкусный.

Жозефина отрицательно качает головой, проглатывая стоящий в горле ком, и поворачивается к Изабель.

– Ты знаешь, чем он здесь занимался? Какова была его роль?

– Разве твоя мать не говорила тебе? Он был переводчиком.

– Переводчиком? – Звучит не так зловеще, даже вполне обыденно, и Жозефину захлестывает волна облегчения.

Изабель сжимает ее плечо:

– Пожалуйста, не расстраивайся, Жозефина.

Он не был плохим человеком. – Изабель встает из-за стола и, наклоняясь, обнимает ее. – Моя бедная маленькая девочка. Тебе стало бы легче, если бы я рассказала все, что знаю о твоем отце? Если бы мы поговорили о нем? О том времени? Обо всех нас?

– Да. – Слезы текут по щекам Жозефины. Слезы облегчения и благодарности. – Да. – Это то, чего она хочет. Ей нужно знать, кем на самом деле был ее отец. И кем на самом деле была ее мать.

Часть вторая. 1944

Глава 7

Париж, апрель 1944 года

Элиз

Париж притих.

Боши не пищали клаксонами так, как привыкли парижане. Их черные автомобили ездили быстро и бесшумно и, подобно катафалкам, возвещали о смерти. Передвигаясь пешком, они не прогуливались, но расхаживали с важным видом, и эхо подкованных сапог разносилось по пустынным улицам. Париж больше не был Парижем. Теперь это был оккупированный город, и даже здания, казалось, затаили дыхание в ожидании.