День саранчи. Подруга скорбящих

 – В этой коробке «Волшебный растворитель», современное полирующее средство par excellence, средство бесподобное и несравненное, употребляемое всеми кинозвездами…

Он оборвал свою похвальную речь и заливисто рассмеялся.

Гомер взял банку.

– Спасибо, – сказал он, пытаясь выразить лицом признательность. – Сколько я вам должен?

– Обычная цена, розничная цена – пятьдесят центов, но вам, в виде исключения, я уступлю ее за двадцать пять – по оптовой цене, которую я плачу фабрике.

– Двадцать пять? – сказал Гомер, в котором привычка одержала верх над робостью.

 – За двадцать пять в магазине я могу купить вдвое больше.

Гарри знал, с кем имеет дело.

– Берите, берите даром, – презрительно предложил он.

Маневр поставил Гомера в положение обороняющегося.

– Понимаю, ваша паста, должно быть, гораздо лучше.

– О нет, – произнес Гарри, словно отметая взятку. – Оставьте ваши деньги при себе. Я в них не нуждаюсь.

Он рассмеялся – на этот раз с горечью.

Гомер вытащил мелочь и протянул ему.

– Возьмите, пожалуйста. Вы нуждаетесь – я вижу. Я куплю две банки.

Теперь Гарри мог брать его голыми руками. Он принялся хохотать на разные лады (все – театральные), как музыкант, настраивающий скрипку перед концертом. Наконец он подобрал нужный тон и дал себе волю. Это был хохот жертвы.

– Перестаньте, пожалуйста, – попросил Гомер.

Но Гарри не мог перестать. Ему и вправду было плохо. Последняя колодка, удерживавшая его на скате самооплакивания, была выбита, и он скользил под уклон, набирая скорость с каждой секундой.

Он вскочил на ноги и начал играть Гарри Гринера, бедного Гарри, честного Гарри, благонамеренного, скромного, достойного Гарри, хорошего мужа, любящего отца, верного друга, примерного христианина.

Гомер не оценил представления. Он был в ужасе и раздумывал, не позвонить ли в полицию. Но ничего не сделал. Только поднял руку, чтобы остановить Гарри.

В конце пантомимы Гарри застыл, откинув голову и схватившись за горло, словно в ожидании занавеса.

Гомер налил ему еще один стакан воды. Но представление не кончилось. Гарри поклонился, взмахнул шляпой, прижал ее к сердцу и снова принялся за свое. В этот раз его хватило ненадолго, он стал задыхаться и ловить ртом воздух. Вдруг в нем что-то лопнуло, как в заводной игрушке, которую перекрутили, и он начал выдавать весь свой репертуар подряд. Работа была чисто мускульная, как пляска святого Витта.