Артефакты

– Ты прекрасный пример того, как деньгами можно заткнуть рот любому человеку! – он улыбнулся следам, оставленным зубами на мягкой коже кошелька.

– Если честно, более неловкой встречи нельзя было и предположить, – я ссутулилась и зарделась.

– Даже боюсь спрашивать, что ты тут делаешь, – поддержал тональность смущения Романович.

– В одном можешь быть уверен: я тебя не выслеживаю. Иначе бы причесалась.

По ковру тротуаров замельтешили первые собачники, по периметру сквера дворники на пару с метлами танцевали котильон.

И мы с Алеком – снова в едином пространственно-временном срезе. И сердце просит не то объятий, не то корвалола.

– Да я сам тут внезапно оказался. Продюсер из нашего продакшна корью от ребенка заразился, вот я его и подменяю. Даже особо не в курсе, что снимать будем.

– А тут какая-то хлорелла тебе съемочный процесс портит, да? – вернула я ему рикошетом порцию неловкости.

– Уволю ее к чертям, – Романович покосился на одалиску, которая застыла в ожидании явно другого катарсиса.

 – Ты завтракала уже?

– Пыталась, но пришлось отдать круассан голубям. – Я кивнула головой в сторону их своры за трапезой. – Не хотела в таком виде тебе на глаза показываться и, услышав по рации твой голос, думала ретироваться, но не успела, – развела я руками.

Вот такой «амбигю комик».

– Может, исправим как-то ситуацию и позавтракаем?

– Алек, я в пижаме! Куда мы пойдем завтракать? В соседний психоневрологический диспансер разве что. Но вряд ли нам перепадет там что-то, кроме жиденькой геркулесовой каши на воде.

– Туда нам рано. Пошли лучше в гримваген! Его уже должны были подогнать. У меня в машине, кстати, лежат термос с пуэром и упаковка овсяного печенья. А еще в гримвагене есть расческа. – Он потрепал меня по волосам, и волна мурашек прокатилась от затылка по позвоночнику до муладхары.

– Только ради расчески! – ретивое сердце нашло компромисс с мозгом, и на светофоре действий зажегся «зеленый».

Гримваген представлял собой фургон, внутри которого располагались рейлы с костюмами в одинаковых чехлах, два трюмо, раковина для мытья волос и небольшая лежанка для особо изможденных.

Окна были зашторены, и освещалось помещение исключительно подсветкой зеркал.

– А мы никому тут не помешаем? – из деликатности полюбопытствовала я, уже забираясь с ногами на лежанку.

– Ну, поскольку до десяти утра шуметь нельзя, раньше девяти ассистенты по гриму, как и актеры, не появятся. Так что у нас с тобой есть почти час.

Мы цедили тишину.