Небесные верблюжата

Злобишься ли ты, лес, когда вершины, что привыкли ходить в небе, – слушать сказания созвездий и баюкать облака, – падают оземь и оскверняются человеком? Нет, ты перерос возможность злобы. Я так же перерос мою злобу, но мне очень тяжело.

На берегу две сосны божественного происхождения.

Их немного склоненная вытянутость вытерпела рыцарское напряжение на посту. В их отданных ветру ветвях запуталась прибрежная печаль.

* * *

Несомненно, когда рыцарь печального образа летел с крыла мельницы – он очень обидно и унизительно дрыгал ногами в воздухе и когда упал и разбился, – был очень одинок.

Как хочется иногда ласки! Я мечтаю: и вот, вдруг, он попал бы в этом состоянии к русской Мавре, к настоящей нашей полевой русской Мавре, уж она бы ему примачивала, перевязывала, приговаривала:

«Ах ты, мой болезный! – Эх ты, роженый! Тебя тоже мать родила, сосунка глупого качала, горя не знала, а ты квакал, да сосал, да гулькал!»

А над морем где-то далеко на севере, гнулись бы тростины, мокли да сохли бы чалки-чалки.

* * *

Он доверчив, —

Не буди.

Башни его далеко.

Башни его высоки.

Озера его кротки.

Лоб его чистый —

На нем весна.

Сорвалась с ветки птичка —

И путь несется,

Моли, моли, —

Вознеслась и – лети!

Были высоки и упали уступчиво

Башни!

И не жаль печали, – покорна небесная.

Приласкай, приласкай покорную

Овечку печали – ивушку,

Маленькую зарю над черноводьем.

Ты тянешь его прямую любовь,

Его простодушную любовь, как ниточку.

А что уходит в глубину?

Верность,

И его башни уходят в глубину озер.

Не так ли? Полюби же его.

* * *

Когда он уже слег, – он все повторял: – Нет, я знаю, я не рыцарь, я просто Алонзо Добрый! – И просил у них прощение, что беспокоил их своим безумием. Его утешали и забавляли, его называли нарочно: – Рыцарь!

Как погремушку, ему это вернули теперь, когда он все равно слег и умирал.

– Нет, я не рыцарь. Вы образумили меня, я ведь знаю, теперь я уже не безумец-гордец, – я просто Алонзо Добрый.

«Спи, болезный», – от ласки не знает, что сказать, старая.

– «Какие у тебя уши-то смешные, долгие, не как у других…

Какой же ты худой-то, ребра-то все торчат!» – И за ухом ему потрет и за ухо потянет.