Качели (сборник)

Продолжу от волнения верлибром.

Так вот, Давид Самойлович, мой свет,

женская поэзия – это след

солдатского сапога

и рука,

летящая вслед

силуэту, съеденному дорогой.

Женская поэзия – это немного

французских духов

на телогрейке студентки Литинститута,

когда она

срезает гниль с капустного кочана

на овощной базе.

А разве

это не школьница в противогазе,

марширующая на уроке НВП?

И еще это жуки в крупе,

и кафельная стена районной родилки.

Это —

объедки, опивки, опилки

от того самого,

еще в Первую мировую

распиленного на дровишки стола,

который стоял на пиру поэзии (мужской).

Там было много званых, мало избранных.

Это —

очередь с ее нелюбовной тоской

и взвизгами:

«Граждане! Кончается мыло

(детские шубки, колготки,

сапоги, мясорубки,

и прочее, тому подобное,

съедобное и несъедобное)!»

В общем, женская поэзия —

это быт,

который убит

ударом утюга по голове

и спрятан в шкаф,

и там истлел, став

тем самым

скелетом в шкафу.

А душа на небе,

маринует райские яблочки

по рецепту,

взятому из книги

«О вкусной и здоровой пище»

1949 года издания,

где в каждом фрукте и овоще,

в каждом куске мяса и хлеба

попадаются волоски

из Священных Усов Генералиссимуса,

такие жесткие,

что пришпиливают язык к нёбу,

до гроба.

Все, Давид Самойлович, пора успокоиться.

Скоро совсем зарыдаю-заплачу.

Тем паче,

голоса вы моего не услышите,

и ничего уж в ответ не напишите.

Так что, пойду, постираю белье.

Боже! Зачем родилась не ткачихой,

и не портнихой, и не поварихой,

а этой самой – ну, как, бишь, ее?

1983 

Старый поэт

Еще в грозу летят черновики

С его стола под потолок и на пол.

Еще следят тяжелые зрачки

За прихотливым бегом первых капель

По пыльному оконному стеклу.

Еще он попадает в кабалу

Причудливого света грозового,

И вот тогда с пера его весомо,

Как плод созревший, упадает Слово,

И памяти лежалая солома

Так вспыхивает вдруг от пустяка…

Еще тверда, еще легка рука.

Поблескивая близоруким оком,

Еще за шлейф словесности высокой

Он может ухватиться и лететь,

Под пятками почувствовать, как твердь,

Как чернозем, распаханную тучу.

Он столько пережил своих стихов,

Он столько пережил любимых, лучших

Своих друзей! Он стар и бестолков.