Русская готика

Ленька откупился. Он вынес пьяным двадцать бутылок из своих запасов и заказал себе железную дверь.

Мое терпение, которое и так висело на тонкой ниточке, лопнуло в тот же день. Я сказал девочке все, что думаю про «Титаник» и про нашу любовь. Девочка плакала. Я был непреклонен. Взяв дома авоську, я пошагал по рельсам в сторону товарной базы. Я хотел получить свой кусочек счастья, свою собственную «Монастырскую избу». Но, как оказалось, конец этой брутальной дешевой драмы уже наступил.

Около вагона с остатками «Монастырской избы» стояло оцепление из полицейских.

Вокруг них сгрудились люди – то жители нашего города, прослышав о бесхозном вине, как и я, бросились искать свою удачу.

– Это нечестно! – рамсил с представителями закона усатый мужик. – Вино принадлежит народу! Дайте нам взять свое!

Полицейские прикрылись щитами. Толпа бурлила. Я заметил, что в ней есть и дети: заботливые родители дали им пакеты и деревянные ящики, чтобы унести больше вина. С минуты на минуту толпа была готова идти на штурм.

Я понял, что ловить здесь нечего. Уныло побрел по рельсам обратно к дому.

В тот же вечер Ленька Косоухов привел меня в свою квартиру за железной дверью и налил стакан вина. «Пей!» – щедрым жестом разрешил он. Я выпил. «Монастырская изба» оказалась водянистой кислой жидкостью. От нее пахло протухшей рыбой – возможно, так начинал пахнуть замороженный и потом оттаявший виноград. Возможно, виноград и вовсе не использовали при изготовлении «Монастырской избы».

– Полное дерьмо, правда? – поинтересовался Ленька.

 – У меня осталось еще сто две бутылки. Могу дать тебе две или три.

Я отказался. В моральном выборе «девочка или подвал» девочка вновь заняла первое место. Я подумал: как классно, когда у тебя есть 16-летняя красотка с белыми волосами. Я вспомнил наши вечера с «Титаником». Как же хорошо было, ей-богу. Лео, я иду к тебе! Я решил, что пора мириться.

Сначала в ее подъезде я услышал звуки. Как будто всхлипывал человек: я подумал сначала, что это плачет она. Вышла в подъезд, чтобы не видели родители, и льет слезы.

«Ничего, малышка, – подумал я. – Я вернулся. Любовь всей твоей жизни, вот он я!»

Потом стало понятно, что ничего-то она и не плачет. Она сидела на ступеньках спиной ко мне, ее обнимали за попу две мужские руки. И еще две ноги – отвратительные, волосатые, со спущенными до колен штанами – торчали из-под нее по всей длине ступеней.

В тот день я узнал, что любовь может быть жестокой, а сердце таким одиноким. Вновь вдарил мороз.