Рой

И вдруг Василию Тимофеевичу стало жаль Сергея. Больно уж непонятная семья была, куда он попал, и люди непривычные. На следующий день, когда остались они вдвоем, Заварзин начал было высказывать свои сомнения, но Сергей попросил его поиграть на гармошке. И он играл, глядя в окно, и игра была печальная, несвадебная…

Сват со сватьей прикатили осенью. Заварзин приехал с пасеки – возле дома незнакомая машина, решил: кто-то из города, за медом. Представительный такой мужчина вышел навстречу, улыбнулся, руку протянул.

– Здравствуйте, здравствуйте, Василий Тимофеевич, – сказал он. – Рад познакомиться! Родственники ваши.

– Сват?! Сватья?! – угадал и обрадовался Заварзин. – Так пошли в избу, чего стоим? От гости какие пожаловали! От уж не ждал – не гадал!

Сват со сватьей, не снимая плащей, обошли дом, в каждую комнату заглянули, и все им понравилось.

– Вы бы хоть приехали когда, – говорил Заварзин, шагая на ними следом. – Пожили бы месяц-другой, отдохнули.

Тут и воздух, и мед, и молоко у соседей брать можно.

– Так и быть, на будущее лето приедем, – согласился сват и сел в передней, помахал шляпой.

– Да вы раздевайтесь! – в который раз напомнил Заварзин. – Я сейчас стол соберу…

– В следующий раз, Василий Тимофеевич, – заулыбалась сватья. – Ехать нужно, дорога…

– Есть ли у вас прополис? – спросил сват.

– Прополис? – сник Заварзин. – Да есть…

– Не продадите ли нам? Мы заплатим.

– Что ж продавать-то? – совсем растерялся Заварзин.

 – Мы ж свои…

– Нам много надо… Сколько у вас есть.

Прополис был, стоял с весны, приготовленный на сдачу. Заварзин достал из ларя четыре ящика с прополисом, по просьбе свата погрузил в машину. А новая родня стала тут же прощаться и усаживаться, втискиваться в «Волгу». Мотор уже заработал, когда Заварзин спохватился: подарка-то не послал! Замахал рукой, притащил флягу меда, положил в багажник.

– Чайку попьете, – приговаривал он. – Больше и послать нечего…

«Волга» поехала месить грязь по стремянским улицам и дорогам.

А Заварзин в тот день долго не мог прийти в себя: вроде встретил нормально, ничего такого не сказал, а будто обиженные уехали…

Чем больше мучил Заварзин свою память, тем сильнее ощущал какую-то неловкость и стыд. В иной момент аж уши горели. За все сразу было стыдно, хотя умом-то понимал, что нет такой причины. Его избили, даже потешались над ним – а стыдно ему.