Поздняя осень в Венеции

Поймите же, мне жизнь во вред,

противный вкус во рту;

на тысячу ближайших лет

диету предпочту.

Песня вдовы

Сперва жизнь была ко мне добра,

как всех, меня грела ее игра,

скрыв от меня, что придет пора,

когда юности нет в помине;

год исчез, другой год исчез,

и нечего больше ждать чудес;

утратила жизнь для меня интерес,

порвавшись посередине.

Моя ли вина, нет, ничья вина;

терпели мы оба, не я одна,

но смерть нетерпелива.

Смерть ходит плохо, но смерть пришла,

пришла, разорив меня дотла,

ее – не моя пожива.

И что теперь своим я сочту?

И не дает ли взаймы нищету

судьба средь прочих уродств?

Притом судьба не сулит удач,

среди обид сулит она плач,

скупщица ветхих банкротств.

Скупила судьба, не платя ничего,

все выраженья лица моего,

мой шаг и поступь мою;

теперь завершила судьба торги,

я только отброс для этой карги,

и вот я ни с чем стою.

Песня идиота

Движений моих нельзя прерывать.

Они говорят: ничему не бывать.

Пускай!

Так, почему. Пустота с пустотой,

но в средоточии Дух Святой

и некий дух (ты знаешь) – устой,

пускай!

Не нужно думать, что может быть.

Слишком опасна такая прыть.

Кровь невзначай.

Кровь – тяжелейшее. Кровь ни гу-гу!

Думаю, больше я не могу.

Пускай!

Какой же это прелестный бал,

багрянец всюду – девятый вал.

Рай! Он уже готов.

Кто там в ответ на зов?

Какой же это странный порыв!

Кипучий натиск, напор, наплыв!

Хоть неизвестно чей, но призыв.

Пускай!

Песня сироты

Я никто и днем, и во тьме ночной.

Нечего ждать мне судьбы иной

на свете.

У кого есть дети,

сжальтесь надо мной.

Но я все равно останусь для вас

скошенным колоском;

рано лелеять меня сейчас,

поздно будет потом.

Ветошь, как вечность, мой голос тих;

едва не сгорев со стыда,

быть может, с Богом в лохмотьях моих

останусь я навсегда.

А кто-то добрый, полный сил,

не чающий потерь,

мне гладить волосы любил…

Но нет его теперь.

Песня карлика

Душа моя, быть может, пряма,

но кособоки ее закрома,

и, кажется, кровь кривится сама,

во всем допуская промах;

сад бы душе моей да постель,

костяк между тем – ее колыбель,

крылья души в переломах.

Руки мои – чета горемык;

сам я к ним так и не привык;

тяжелые, скользкие – прыг да прыг,

как маленькие жабы.