Поздняя осень в Венеции

Чахну, печаль мою дразня,

и безнадежна моя возня;

зачем же Бог еще терпит меня?

Мне в перегной пора бы.

Бог счел меня, может быть, наглецом

за вечно кислую мину,

но, прежде чем стану я мертвецом,

я свету подставлю спину,

поскольку вровень с моим лицом

я вижу разве что псину;

вот свет мой, и дело с концом.

Песня прокаженного

Я тот, кого покинуло всё,

я тот, кого не помнит никто;

проказа мной овладела;

трещотка – моя снасть,

чтобы возвещать напасть

людским ушам то и дело,

а люди мимо спешат,

и деревяшки их не страшат;

чужих забот и чужих утрат

люди знать не желают.

А где моя трещотка трещит,

там дома я; трещотка – мой щит.

Всю жизнь я с нею наедине.

Никто не сунется ко мне,

так она верещит.

И я куда ни пойду, я один.

Ни женщин поблизости, ни мужчин,

ни детей беззаботных.

Пугать не хочу животных.

О фонтанах

Вдруг явственно фонтаны мне предстали;

каждый был кущей в дебрях из стекла;

скажу о них, как о слезах печали

в больших мечтах тоски моей текущей

и забывающей, что жизнь прошла.

Но как забыть прикосновенье длинных

небесных рук, в которых вещи целы,

когда я видел вечер средь равнинных

пространств и восхождение старинных

садов, когда в печалях беспричинных

девичьим песням грезятся пределы,

где в сумеречной бледности мотив

присутствует, себя осуществив,

и отражается в прудах бестинных.

Я помню, что подобен я фонтанам,

и нечего мне в жизни больше ждать;

во взлете и в паденьи беспрестанном

в конечном счете все же ниспадать.

Я знаю: эти струи – ствол ветвистый;

я знаю малый пламень голосистый

и пруд седой, необозримо мглистый,

в котором берег отразился кромкой,

а небо на закате тенью ломкой

сторонится обугленного леса,

не свод, не полог, но и не завеса,

имеющее вряд ли мир в виду…

А как не вспомнить, что звезда звезду

находит, мертвым камнем застывая

в галактиках, где лишь сквозь слезы льду

дано прозреть? Вдруг даль небес живая

мы для других, загадка вековая

их вечеров? Не нас ли воспевая,

там славы достигают их поэты?

Молитвенно, быть может, к нам воздеты

оттуда руки? Но и для проклятья,

соседи Бога среди бездн пустынных,

не лишены мы тоже вероятья;

что если к нам они взывают с плачем,

как будто мы от них свой образ прячем,

и если бы не свет от их божниц,

не различали бы своих мы лиц.