Солдаты

Поэтому пришлось спрашивать: «Эй, духи, рожайте быстрей! Сам комбат предлагает, такое не каждый день случается…»

Сергей выждал немного, давая возможность проявить себя другим сослуживцам, а затем, убедившись, что желающих нет, сказал:

– Я могу спеть, если уж можно.

– Баптист может, та-а-арищ подполковник! – выкрикнул ротный.

– Что ж, пусть поет, – неожиданно согласился командир.

Зал одобряюще загудел, а когда Сергей вышел на сцену и взял гитару, все стихло. В тишине полилась спокойная песня:

Мама, ты плачешь, чтоб я не видал,

Слезы ты можешь сокрыть,

Но ты не можешь сокрыть от меня

То, что ты любишь меня.

Мама, милая мама моя,

Лучше тебя в мире нет.

Мамочка, добрая мама моя,

Знаю, что любишь меня.

Может, когда и обижу тебя,

Может, когда огорчу,

Ты только взглянешь с улыбкой, и я

Молча глаза опущу…

По окончании песни долго никто не нарушал тишину, а потом зал взорвался. Молодец, салага! Классная песня! Браво!.. Любая песня о маме дорога солдату. А тут еще минор, да под гитару…

На следующее утро Сергей, что называется, проснулся знаменитым.

Старослужащие находили его в казарме и просили написать слова песни. Кто-то принес в роту гитару. Весь следующий день, вплоть до позднего вечера, Сергей пел.

Петь Сергей любил с детства. Использовал любую возможность, чтобы петь. Через пару дней после праздника его поставили в оцепление. На площадке рычал огромный экскаватор, который столь же огромным ковшом загружал обломки кирпичных стен в кузова подъезжающих КрАЗов.

Задача Сергея заключалась в том, чтобы никто из людей не попал в радиус движения стрелы. Красным флажком он должен был указывать направление движения прохожим и автомобилям подальше от рабочей площадки. Парень старался максимально хорошо выполнить задание, при этом сам находился неизбежно близко к технике, ковш то и дело проносился у него над головой.

Пользуясь грохотом, исходящим от машин, молодой солдат ничего другого не придумал, как просто петь. Глаза цепко отслеживали ситуацию, прохожих было не много, одно другому не мешает, в конце концов, можно указывать дорогу, в прямом смысле слова, с песней на устах.

Слышать в таком шуме можно было только разве что себя, да и то не всегда. Отчего бы и не спеть.

Несколько песен прозвучали под лязганье гусениц и грохот высыпаемого в кузов грузовиков кирпича. У Сережи пел не только голос, пела душа – наверное, впервые за время службы он попал в ситуацию, в которой мог себя чувствовать свободно.