Солдаты

Смею надеяться, что здравый смысл в ваших убеждениях в конце концов победит.

Неуютно. Неуютно чувствует себя человек, попадающий в уже сформированный коллектив. Там все друг друга знают, знают, кто друг, а кто недруг, кто слабее, а от кого можно и схлопотать. Неуютно новенькому – везде так. А если он еще и «чуждый элемент»… Он делает все «не так»: идет не так, стоит не так, смотрит не так… Для общества, в которое он попал, если это, допустим, армия, он – единица, штык, ну или лом, один из четырех сотен, в такой же зеленой форме и черных, пропитанных кирзой сапогах.

Никаких отличий. За исключением разве что того, что он – элемент. Чуждый.

Сергею предстояло найти свое место, как-то прижиться в чужой роте. Позже он узнал, что командир, перед тем как принять «неблагополучного солдата», ничего лучшего не придумал, как объявить личному составу: «Сегодня к вам прибудет не совсем обычный, точнее, совсем необычный, а еще точнее – очень странный, верующий в Бога и отказавшийся принимать присягу воин.

Его неплохо было бы воспитать, вправить мозги, что ли, чтобы о глупостях думать забыл…»

Длинный забор из бетонных плит, такой же одинаковый, как и везде, по всей стране, во всех городах, колхозах, там, где нужно, и там, где не к месту, узнаваемый безошибочно продукт какого-нибудь ЖБИ-3 или 4, разницы никакой, квадратиками выпуклыми или ромбиками украшенный, неизменным «Светка – дура» или, в зависимости от настроения, «… я тебя люблю» опороченный, тянется вдоль тротуара – по нему четыре раза в день, по два раза туда и обратно, утром, в обед и вечером, все долгие месяцы ходит рота.

Теперь вместе с ней вдоль этого забора идет Сережа.

К забору привыкнуть просто, к людям в новом коллективе – гораздо сложнее. Рядовой Жураев мечтал о порядке. В тот день он был дневальным в вагончике, где переодевались и перекуривали солдаты, военные строители. Саша, или, как его чаще называли, Шура, отчаянно выдраил полы, расставил все по местам и только было устроился вздремнуть, как в двери вошел новенький, то есть Сережа, и явлением своим создал угрозу девственно чистому линолеуму, еще влажному после Шуриной тряпки.

– Мне сказали занять один из шкафчиков и переодеться, – улыбаясь, дружелюбно сказал Сережа.

У Жураева нахмурились, кажется, даже уши. Они, к слову сказать, были его достопримечательностью. Очень большие и очень, по свидетельству попробовавших их на ощупь, мягкие, они сделали своего хозяина некоей знаменитостью.