Химеры

Раз все понятно:

«Трагедия в том, что ничего другого, кроме раз навсегда отринутой зависимости от потустороннего, нечеловеческого авторитета, он не находит для опоры и действия, для того, чтобы поставить на место “вывихнутые суставы” эпохи. Одну эпоху ему приходится судить по нормам другой, уже ушедшей эпохи, а это, по Шекспиру, немыслимо».

Вот «Гамлет» и готов. Дело мастера боится. Вообще-то открыть (Фортинбрасу, конфиденциально) «причину всех событий» отравленный принц завещал другу, но разве Горацио, с его-то схоластическим виттенбергским образованием, сумел бы так завернуть абзац?

О наука филология! приемную твою мать Каллиопу воспеваю.

23

Сам же – не более чем семенящий между букв муравей. Знай перебираю своими шестью. В капле остывающей смолы.

Еще раз: у печального столько же общего с трагическим, как у случайной смерти – с предательским убийством.

По-моему. Или это всем известно, а я только сейчас дошел своим умом сенильного дилетанта.

Методом сравнения последних вздохов.

Вот смерть Меркуцио. (Мы болеем за него и расстраиваемся, это все понятно, но.) Ведь дурацкая чистой воды. Банальная смерть слишком храброго.

Ему говорит благоразумный приятель: не стоит зависать на центральной площади. Капулеты шныряют повсюду. (По умолчанию – после вчерашнего; а это ведь мы от нечего делать затеяли десант на ихнюю танцульку; они восприняли это как вызов; они раздражены.) Давай посидим сегодня дома. Посмотрим футбол или бокс. Опять же – по пиву.

Меркуцио поддразнивает благоразумного безответственной болтовней. Причем болтает очаровательно, как умеет только он. Шутит – в предпоследний раз – практически как сам Шекспир: устройство шутки настолько затейливо, что пересказывать – ищите другого зануду. Как бы карикатура и вместе как бы автошарж, прямо на поверхности кривого зеркала, – а заодно (и явно не по собственному желанию) самому себе надгробное слово. Короче, не вредно и перечитать.

– Атас! – шипит Бенволио. – Клянусь моей головой, сюда идут Капулетти.

– Клянусь моей пяткой, – улыбается Меркуцио (до чего же он хорош!), – мне это совершенно безразлично.

Отчасти жаль, что это не последняя его фраза.

Тут, конечно, на площади возникают Тибальт и другие.

24

Тибальт у нас, как известно, несимпатичный. Один Шекспир знает почему. А я, например, ничем, кроме как воздействием гипноза, объяснить даже самому себе не умею.