Осень на Сиреневом бульваре (сборник)

Вот по этой дорожке ехал он на велосипеде, крича: «Смотрите, я сам! Я сам!» Вот тут, над смородиновыми кустами, была протянута веревка, где сохли его маечки и шортики, а вот тут, возле крыльца, стояла скамейка, где они с мужем сидели по вечерам, отмахиваясь от комаров, и обсуждали, что и где посадить…

Тоня посмотрела на мужа. Он сидел на ступеньке крыльца спиной к дому и смотрел на лес.

– Сем, ты чего, болит что-нибудь?

– Зря мы, Тонь, сюда приехали, – вздохнул он, – зря… Так бы хоть спокойно померли, а теперь всю душу разбередили…

– А помнишь, помнишь, как мы за грибами ходили! Сколько белых-то было, а? Пропасть! А вот здесь, между двумя березами, всегда висел гамак, ты в нем любил дремать после обеда… А помнишь…

– Помню, все я помню, Тонь.

Поехали домой, а? Славка там заждался. И темнеет уже. Да и увидеть нас тут могут – неловко.

– Да-да, конечно, – осеклась Тоня, – поехали, поехали.

Еще раз взглянула сокрушенно на неухоженный участок (разве при ней он таким был!), попрощалась мысленно.

Понимала, что теперь уже навсегда.

– Хорошо, что хоть дом-то наш не снесли, – отвернулась, смахнула слезы.

– Тонь, не наш. Чужой. Понимаешь – чу-жой.

– Прощай, милый дом, – прошептала Тоня, взяла мужа под руку.

– Прощаешься, как с живым прямо.

– А он и есть живой. Мне кажется, и мы с тобой живы, пока он стоит. А как снесут, и помрем оба.

Старики медленно, поддерживая друг друга, побрели к машине.

На следующее лето хозяева, накопив наконец достаточно денег для постройки нового просторного дома, быстро снесли старый, убрали все до единого кирпичики от раскрошившегося фундамента – расчистили площадку под строительство.

* * *

В начале зимы от сердечного приступа умерла Тоня. Муж пережил ее всего на несколько месяцев.

Мертвый груз

Я не люблю слово «презентация».

Гораздо лучше – представление.

Представление книги.

Да, я написала книгу. Так, рассказы о том о сем.

Дочь должна гордиться своей матерью.

Но она не гордится, а лишь удивляется: зачем? Ей десять, и читать она не любит. И я даже не знаю, прочтет ли она мои книги в будущем.

А моя бабушка, ей уже скоро девяносто, всю жизнь проработавшая учителем русского языка и литературы, никак не может понять, почему я столько времени трачу на написание книг и ничего на этом не зарабатываю. «Какой толк от того, что ты пишешь? Твои книги продаются? Нет, не продаются. Тогда на кой?»

Я и сама не знаю – на кой.