Поэзия на европейских языках в переводах Андрея Пустогарова

Тут в комнатах внаем, что на латыни Cubicula locanda,

к моей впритык еще была веранда —

три дня прожил тогда,

а после съехал в город Гауда?.

А вот в Париже тебе клеят срок:

украл, мол, значит, сядешь под замок.

Горюя и смеясь, поездил я по свету,

пока не перестал ложь принимать за чистую монету.

Я от любви страдал и в двадцать лет, и в тридцать лет своих.

Пускал на ветер время, жил, как псих.

На руки я свои гляжу с тоской

и зарыдать готов в момент любой

над тем, чего боялась ты, и над тобой.

Со слезами гляжу: эмигрантам судьба уезжать,

они молятся Богу, кормит грудью печальная мать.

Весь вокзал Сен-Лазар уже ими пропах.

Как волхвы, они верят в звезду в небесах.

Верят, что в Аргентине им всем улыбнется удача,

богачами вернутся домой, не иначе.

Тот одеяло красное, тот сердце взял в путь дальний.

И одеяло, и мечты – все это нереально.

А кое-кто из них останется в Париже.

На улицах Ростовщиков и Роз я их в трущобах вижу.

Под вечер выйдут подышать из тесных клеток,

но, словно в шахматах фигуры, ходят редко.

Евреев много там вдобавок.

И в париках их жены бледные сидят в глубинах лавок.

Вот кофе за два су берешь у стойки бара

среди тебе подобных парий.

А ночью в ресторан большой зашел ты.

Тут женщины не злюки, да все в своих заботах.

Уродливая тоже любовью мучила кого-то.

У этой вот отец – судебный пристав с Джерси-островка.

Хоть рук ее не вижу, шершавые, наверняка.

Весь в шрамах, вызвал жалость ее живот.

Я к ней снижаю свой с улыбкой жуткой рот.

А поутру один шагаешь улицами сонными.

Молочники гремят бидонами.

И ночь уходит прочь прекрасною мулаткой,

заботливою Леей и Фердиной гадкой.

И жгучую, как жизнь, пьешь водку.

Да, это жизнью обжигаешь глотку.

К себе домой в Отой идешь скорее,

уснуть под идолами Океании, Гвинеи.

Ведь это те ж Христы, хоть форма и другая.

Христы, что смутные надежды пробуждают.

Прощай, прощай.

И глотку солнцу перерезал неба край.