Судьбы суровый матерьял…

Гарь летит,

Вода рябит,

Паровоз в трубу трубит,

Над закатом белый облак

Красным золотом подбит!

А когда, идти устав,

Остановится состав,

Сквозь бурьян наверх по склону

Подбегу с мешком к вагону,

Сыпану в мешок зерна —

Не ругай меня, страна!

Шито-крыто, нет погони…

Над водою, над ручьем

Гусь берет зерно с ладони

И гогочет ни о чем.

Он гогочет ни о чем,

Он не знает что почем,

Что из всех гусей окрест

Только он пшеницу ест.

Хорошо ему, гусю,

Что не знает правду всю.

«По косой траве кругами…»

Памяти отца

По косой траве кругами

Стригунок стрижет ногами,

Грива – мелким завитком.

Утро пахнет теплым бродом,

В небо брошенным восходом,

Сладким дымом, кизяком.

Тушку суслика зажарим,

Чай смородою заварим.

Седла стылые, в росе.

Кони сыты, справа ладна,

Перепел легко и складно

Бьет в пшеничной полосе.

Точим сталь, капканы правим,

Светлый день июльский славим,

Звук утиной тетивы;

Топим взор в степном просторе,

Где на каждом косогоре

Сусликов, как татарвы.

Ой, ты, поле сусликово!

Кстати, чем не Куликово!

Тот же воздух, та же грусть,

Звон копыт, вороньи крики,

Полыней седые пики,

И куда ни глянешь – Русь.

«…И сказал Святогор: – А примеряю гроб…»

«…И сказал Святогор: – А примеряю гроб…»

Я строку перечту, а по телу озноб,

Потому как нельзя в домовину ложиться.

И хрустит-рассыхается старый диван,

И буран среди ночи – соседский Полкан —

То в стекло, то завоет в трубе. И не спится.

Я представлю в доспехах того мужика:

Богатырь! а какого свалял дурака —

Печенеги вокруг да монголо-татары.

Вот нагрянут теперь саранча саранчой…

А Илья с кладенцом, словно дьяк со свечой,

Рубит меч домовину – коварны удары…

Нарубался, и понял, и сел на ветру.

Я к нему подойду, пот со лба оботру,

И воды поднесу – благо, рядом протока;

И касаюсь меча, как святого огня,

И репьи выбираю из гривы коня.

А над гробом кружит и стрекочет сорока.

– Не горюй, – говорю. И еще говорю.

И с пригорка во Дикое Поле смотрю:

Не пылит ли дорога… (Вещунья-сорока).

Не пылит.