Последний сын вольности

Вадим ехал скоро, и глубокая, единственная дума, подобно коршуну Прометея, пробуждала и терзала его сердце; вдруг звучная, вольная песня привлекла его внимание; он остановился; прислушался… песня была дика и годилась для шума листьев и ветра пустыни; вот она:

Моя мать родная —

Кручинушка злая;

Мой отец родной

Назывался судьбой.

Мои братья хоть люди

Не хотят к этой груди

Прижаться,

Им стыдно со мною,

С бедной сиротою,

Обняться.

Но мне богом дана

Молодая жена,

Вольность-волюшка,

Воля милая,

Несравненная,

Неизменная;

С ней нашлись другие у меня

Мать, отец и семья;

А моя мать – степь широкая,

А мой отец – небо далекое,

А братья мои в лесах

Березы да сосны;

Скачу ли я на коне,

Степь отвечает мне,

Брожу ли поздней порой,

Небо светит луной;

Мои братья в жаркий день,

Призывая под тень,

Машут издали руками,

Кивают мне головами,

А вольность мне гнездо свила

Как мир необъятное!

Так пел казак, шагом выезжая на гору по узкой дороге, беззаботно бросив повода и сложа руки.

Не песня, но вид казака сильно подействовал на Вадима; он ударил себя в лоб рукой, как обыкновенно делают, когда является неожиданная мысль.

– Стой, – сказал он, устремив мрачный взор на подъехавшего казака; не знаю, что больше подействовало на последнего, голос или взор? но казак остановился и хотел ухватиться за саблю.

– Не нужно! – продолжал Вадим: – поезжай скажи Белбородке, что послезавтра я его жду к себе в гости; – нынешнюю весну Палицын поставил на дворе новые качели… к двум веревкам не долго прибавить третью… итак послезавтра… скажи, что Красная шапка ему кланяется.

При имени Красной шапки казак почтительно съехал с дороги и дал место Вадиму, который гордо и вместе ласково кивнул головой, ударил нагайкой лошадь… и ускакал.

Надобно иметь слишком великую или слишком ничтожную, мелкую душу, чтоб так играть жизнью и смертию!..