Танжер

А ты, знаешь, Дим, как в Москве журналы издаются? Восемьдесят процентов картинок, Дим, сканируются из старых западных журналов. Мы тоже сканируем. Пиздим, короче говоря.

– Я знаю. И в музыке так же.

– Дим, знаешь, что я ненавижу больше всего?

– Что, Анварка?

– Я ненавижу пословицу: если ты такой умный, почему такой бедный?

– И я, я тоже ее ненавижу. Ван Гог был тупой.

– Дим, а как твое имя будет по-американски?

– Не знаю, ну, допустим, Джон, а что?

– А мое?

– Анджей, нет, это польское… Анди… Энди, вот как ты будешь по-американски.

– Я понял, Джон, – сказал я с ленивым пренебрежением. – Ты – неудачник!

Димка закурил.

– Вот что я тебе скажу, Энди. Ты, бля, тоже неудачник, Энди.

– Как это нелепо, говорить кому-то, что он неудачник.

– Энди?

– Ну что, Джон?

– Я знаю, что у тебя есть шампанское!

– Ты видел, что ли, уже?

– Я что угадал, что ли?!

– Точно есть.

– А потому что, Анварка, у тебя всегда есть шампанское заныканное.

Я достал шампанское. Он веселился, как ребенок.

– Вот блядь, Энди, это мясо горит!

– А что, еще и мясо есть?

– Не знаю, не знаю, по-моему, уже нет. Блин, но какой-же все-таки проигрыш на саксофоне хороший – па-ба-рай-ба-пай… па-ба-рай-ба-пай… вспомнил сейчас… ани были так-сис-ты… па-ба-рай-ба-пай…

– Дим, а прикинь… дым, бля, какой… а прикинь, у нашего Юрия Владимировича пальцы короткие и когда он здоровается, такое чувство, будто у него пальцы отрублены на половину.

– А это кто?

– Да так, есть там один. Дим, я же здесь бабу недавно трахал.

– Да ты что? – посерьезнел так, замер.

– Да, в возрасте уже, Надежда. Познакомились по телефону, она номером ошиблась… У нее, Дим, видать так давно никого не было, что она смотрела на меня, вылупив глаза. И вот я это, вхожу в нее, короче, а она такая: ой, мама, я вхожу, а она: ой, мама, ой, мама, ой, мама… ей лет сорок уже, а она – ой, мама. Я как расслышал, мне так смешно стало, а она: ой, мама, ой, мама, я терпел, а потом тоже говорю: ой, папа, ой, папа.

Димка заржал.

– Как-как ты говоришь?

– Ой, мама, а я – ой, папа, ой, мама, ой, папа.

Делал что-то с мясом и все повторял: ой, мама, ой, папа, и хохотал.

– Надежда умирает последней, а я ее законный наследник, – пропел я.