Господин Друг

Что хорошо, то мое.

За столом он продолжал в том же духе. Не то поддразнивал, не то льстил. Тут-то в первый раз он ее назвал Черной Розой, а Авенир Ильич стал «золотым, как небо, АИ». Оба прозвища оказались живучими.

Напряжение понемногу спадало. Ромин исправно пил за хозяйку, отпускал ей щедрые комплименты. Авенир Ильич был почти уверен, что гость подшучивает над Розой. Но видел и то, что она распогодилась – смеется, старается не отстать, дает понять, что не лыком шита. Когда Ромин назвал себя Фомой Неверным, она с удовольствием объявила:

– Ваш день на светлой седмице – последний.

– Ну, если он последний, то – мой.

– Фому Неверного в этот день чтут.

– Значит, я никакой не Фома. Невозможно представить, чтоб меня чтили.

– Все еще впереди, – сказала Роза. – Вы что-нибудь пишете сейчас?

Ромин изобразил задумчивость и доверительно сообщил, несколько раз потерев свой лоб (жест, предварявший его монологи):

– Давно уже хочется написать о героическом комаре.

Вам, разумеется, известно, что только комарихи жужжат, когда нападают на нашу плоть. И вот в душе моего комара рождается и крепнет протест – он хочет доказать соплеменникам, что этот трубный звук при атаке, эта воинственная песнь, рог Роланда – вовсе не привилегия высокомерных амазонок. Он пытается увлечь всех самцов своей патетической инициативой. Однако же те его не понимают. Они охраняют свое преимущество коварного беззвучного штурма, который им почти гарантирует успех и сохранение жизни.

– О, Господи, чем же это кончается?

– Друг мой, чем это может кончиться? Герой обречен и, естественно, гибнет, силясь исполнить предсмертную арию.

Авенир Ильич слушал их диалог, стараясь подавить раздражение. Его сердило гаерство Ромина, сердила Роза с ее оживленностью, сердит он был и на себя самого – злится, когда нужно посмеиваться. В этой манере их гость разговаривает всегда и со всеми, таков этот стиль, но, черт возьми, он и Роза – не все.

Смутное чувство не уходило.

Провожая Ромина, Роза Владимировна осведомилась:

– Уютно ль вам было?

Он приложился к ее ладони.

– Весьма. Как выразился Державин, «тут азиатских домик нег».

– Просто страх берет, как вы проницательны вместе с вашим Державиным, – сказала она.

Оставшись наедине с женой, Авенир Ильич ворчливо заметил:

– Очень уж ты развеселилась.

Она фыркнула:

– За тебя отдувалась. Сидишь, как будто ты на собрании.