Рыцарь Испании

Хуан сразу представил себе, какой прием мог ожидать дона Карлоса; он был рад, что она избежала ярости принца, которую навлекла бы на себя, если бы показала ему свое отвращение; он знал, каким мог быть Карлос.

Он сел на один из жестких черных стульев. Он чувствовал, что служанка смотрит на него с любопытством, а донья Ана – настолько пристально и пылко, что ее взгляд смутил и взволновал его.

– Вы за мной посылали? – тихо спросил он.

– Да, – она поднесла ладони к коралловым бусам на своей шее.

 – Я так часто видела вас, как вы проходили мимо моего дома.

– Каждый рыцарь Алькалы был бы рад услужить вам, – сказал он.

Гром грохотал все глуше, дождь уже не хлестал с прежней силой. Донья Ана наклонилась вперед, послышался легкий шелест ее тонкой белой шелковой юбки.

– Вы тоже писали мне? – спросила она. – Вы тоже посылали мне серенады?

– Да, – ответил он, – хотя я и не знал тогда, насколько вы восхитительны.

Она упала на алые подушки и закрыла глаза.

– О! – воскликнула она.

 – Зачем я это сделала? Я больна, я одержима, мое сердце болит, болит. Я страдаю, я так страдаю. Оставьте меня, дон Хуан, и забудьте.

Он поднялся и приблизился к ней; он долго вглядывался в ее лицо, нежное и свежее на ярко-алом фоне, смотрел на длинные локоны, сколотые поблескивающим гребнем, на тени длинных ресниц, видел трепет ее полных губ и пульс, бьющийся на ее округлой шее.

На ее щеках был легкий пушок, а в ушах длинные грубые золотые серьги в форме пшеничных колосьев, которые сейчас, покачиваясь, касались алых подушек.

Он подошел к изголовью ложа и наклонился над нею; маленький жакет зеленого шелка на тугой шнуровке облегал ее грудь, а пышные белые юбки скрывали очертания ее ног вплоть до пряжек маленьких туфелек.

– Сеньора! – сказал он.

Она открыла глаза, и он увидел, что они наполнены слезами, как чашечки цветов бывают наполнены росой.

Благоговейный трепет и грусть, дотоле ему неизвестные, тронули его сердце.

– Ана, – сказал он.

Она вновь закрыла глаза, и слезы потекли по ее щекам.

– Я не знала, что вы принц, – прошептала она.

Он положил руку на орден Золотого руна и сказал горькую правду, которую никогда прежде не облекал в слова.

– Я также и крестьянин, – произнес он.

Донья Ана не ответила. Гром проворчал в последний раз, уже далеко; дождь закончился, но было слышно, что вода еще продолжает капать с ветвей кустов, растущих вокруг дома.