Рыцарь Испании

Разве я смогу наблюдать, как пламя пожирает ее тело?

– Вы должны возрадоваться, – угрюмо ответил дон Фелипе, – что вам дарована привилегия увидеть казнь этих еретиков, проклятых Господом.

Силы явно оставили королеву, вновь она беспомощным взором обвела комнату, погруженную в полумрак.

Фрейлины и старые женщины по-прежнему не шевелились, никакой ветерок не колыхал длинные, тусклые занавеси. Дон Хуан стоял неподвижно, прислонившись к стене и потупив взор. Елизавета Валуа опустилась на жесткий темный стул.

– Если у вас есть хотя бы капля жалости ко мне, – попросила она, – я умоляю вас, избавьте меня от этого.

Нарушение этикета, столь высоко им ценимого и всегда соблюдаемого, привело дона Фелипе в бешенство, однако он не изменился в лице.

– Вопрос закрыт, – высокомерно ответил он. – Вы будете присутствовать на аутодафе.

Он церемонно попрощался с нею и покинул комнату.

Елизавета исступленно взглянула на Хуана, это был взгляд человека, чья душа ранена и измучена.

– Mon Dieu! Mon Dieu! – воскликнула она на своем родном языке. – Как я страдаю! Я так страдаю!

Хуан посмотрел на нее, он был взволнован и смущен. Король был ненавистен ему в тот момент, и ему казалось, что все происходит не так, как должно происходить. Он был гораздо счастливее, шагая босиком через рисовые поля в школу или уединенно живя с доньей Магдаленой в Вильягарсия. Дворец был ужасен – ничем не лучше могилы.

Его лицо вспыхнуло от этих мыслей.

– И почему Господь не может сам карать еретиков? – порывисто воскликнул он. – Конечно, это ужасно – смотреть, как они горят.

Королева молитвенно сложила ладони и подняла взгляд печальных голубых глаз.

– Господь любит кровь и страдания, – сказала она с чувством. – Господь взирает на израненный мир и доволен. Но где-то существует нечто, что ненавидит все это и не позволило бы, чтобы даже муха или цветок были насильно лишены своего малого счастья!

– Но ведь существуют лишь Бог и дьявол, – удивленно ответил Хуан.

– Умеете ли вы отличить одного от другого? – с отчаянием спросила королева.

Хуан промолчал в ответ на это кощунство. Ему показалось, что слова Елизаветы направлены против Всемогущего Господа, однако он почувствовал к ней уважение, не меньшее, чем к донье Магдалене, и великое сострадание, а к святому королю неприязнь.

Ценности его мира низвергались, и он почувствовал себя лишенным опоры.