Русское авось

Над книгами ярко выделяется тонкая лента белой бумаги, где рукой Игоря раскрашенными буквами написано: «Коммунизм – это Советская власть, плюс электрификация и химизация всей страны, в которой и я принимаю непосредственное значение». И подпись красными чернилами. А посередине увеличенный портрет Кочина, где он снялся в суконной куртке, как рабочий. Взгляд его устремлён вверх, будто он не стоит на земле, а парит над ней. В руке цветастый платок, прижатый к шее – знак тяжелого труда. Стены квартиры, оклеенные обоями мягких тонов, не раздражают глаза.

Кругом чисто, уютно и никаких излишеств.

«У хозяйки хороший вкус, – отметил про себя Уваров, – только вот крайности Игоря».

Виктор подошёл к трюмо, расправил широкие плечи, тряхнул волосами. Чёрный костюм и белая рубашка под галстук ладно сидели на его плотной фигуре. Его рука потянулась к портрету Кочина, а вот почему, он и сам не мог бы на это ответить. Уж больно выразительный был портрет-то. Ну, как тут не отреагировать. Он притягивает к себе, к нему хочется коснуться руками, портрет ли это? Казалось, что он просто выходит из стенки и улыбается загадочно и мило.

«Где он мог сделать такой портрет? – подумал Виктор, – или он очень любит себя, или хочет запечатлеть свою личность на века».

Из кухни выглянула хозяйка, и Виктор непроизвольно засмотрелся на неё. Она была просто очаровательна в своей женственности и красоте. Длинные русые волосы, распущенные по плечам, прикрывали то правую сторону лица, то левую. И от этих движений непринуждённых и простых становилось около её тепло и уютно.

И вся она была какая-то домашняя и милая. Крупные, голубые глаза из-под тёмных ресниц излучали доброту и ласку. И Виктор невольно подумал: «Кажется, дружок не по себе срубил деревцо-то», а вслух сказал:

– Катюша, что-то с кухни у вас вкусненьким запахло.

– Да ничего особенного. Волнушки из холодильника вытащила. С горячей картошечкой то очень добро, колбаски с яичками нажарю, вот и вся наша пища, – смущенно ответила хозяйка.

«Хороша, – опять подумал Уваров и сел за журнальный столик, где были разбросаны газеты и журналы. Он смотрел названия корреспонденций, но смысла не улавливал. Что-то горькое и злое промелькнуло в его груди и захолонуло, да так, что трудно стало дышать. – У самого такая прелесть, а он зарится на мою Маринку. Это несерьёзно и даже нечестно по отношению к такой девушке, как его жена Катя. Что, она виновата, что у нас всё запуталось, заржавело, скисло.