Мы уходим

Хотелось сказать «нет, это всё неправда, ты обманываешь», но так и не произнёс ничего.

В раздевалку вбежал кто-то из младшеклассников – и что они только здесь делают посреди урока? Мне стало неловко от того, что мама продолжала меня обнимать, а этот кто-то на нас пялится. Выглядели мы со стороны, наверное, очень глупо. Захотелось, чтобы мама меня отпустила. А она всё обнимала меня и тихо плакала. Мне стало не по себе от того, что я сам не плачу. Поэтому я прижался к маме сильнее и неуклюже погладил её по голове.

Уж лучше бы я остался на математике.

Следующие часы были сущим кошмаром. Толком не помню, как мы добрались до дома. Я плюхнулся на диван и просто сидел, рассматривал свои ладони. Мама металась по квартире, находя себе тысячи дел, что-то искала, говорила по телефону, изредка плакала, потом подолгу молчала. За всё это время она ни разу не обратила на меня внимания, и я был этому только рад. Если вообще то, что я испытывал, можно назвать радостью.

Мы редко бывали у бабушки с дедушкой, разве что только по праздникам или каким-то особенным дням.

Бывало, приедем гурьбой: я, мама, сестра с братом, бабушка откроет дверь, улыбается, а глаза её превращаются в маленькие щёлочки. Если она так жмурится – это значит, она очень рада. И мне сразу тоже радостно становилось. Бабушка всегда давала нам много разных сладостей, мы уезжали от неё с карманами, полными конфет. Дедушка разговаривал с нами редко. У него вроде бы болели ноги, и из-за этого он был постоянно хмурый. Он всё время сидел в кресле, прикрыв колени клетчатым пледом, и ухмылялся, даже если не было ничего смешного. Смотрит новости по старенькому телевизору и всё ухмыляется – а там ужасы показывают. Странный у нас дедушка. Был. Теперь надо привыкать к этому слову.

Мои размышления прервал звук поворачивающегося ключа в замочной скважине – это брат пришёл из школы. В следующем году он выпускается и на учебу ездит на метро. Вернулся раньше обычного – видимо, его мама тоже отпросила. Лицо у него было мрачнее некуда. Он бросил сумку прямо посреди коридора, кое-как стянул ботинки и протопал на кухню, где мама говорила по телефону с очередной родственницей.

Сначала в кухне всё затихло, потом они немного поговорили, и мама начала плакать. Я не пошёл к ним. Слышать всё это было больно, а уж видеть эту картину мне тем более не хотелось.

Всхлипы стихли, послышались шаги. Брат вошёл в комнату, посмотрел на меня пустым взглядом. Я невольно вздрогнул, сжал руки в кулаки, словно готовясь к бою.