Мон-Ревеш

– Однако, милейшая, разве вы тоже канонисса, что так презрительно отзываетесь о музыкантах?

– Я, сударь? – не смущаясь, ответила старуха. – Я-то сама, как видите, женщина простая, но я всегда прислуживала благородным господам и провела в замке двадцать лет, ни больше ни меньше.

– В каком замке? – обернулся Флавьен.

– В вашем, господин граф, – ответил Жерве, муж старухи. – В вашем замке Мон-Ревеш.

– Ах да! Мон-Ревеш! Прошу прощенья! Я забыл, как называется мое новое поместье.

И по пути никак не мог вспомнить. Название мне не очень-то нравится[8 - Название мне не очень-то нравится. – Reveche (фр.) – шершавый, грубый, терпкий.]. Совсем как ваши дороги. Так, значит, это называется замком? – добавил Флавьен, указывая на строение, которое он уже мысленно прозвал своей голубятней.

– Это уж как вам будет угодно, господин граф, – с обидой ответила старуха, – но здешние жители привыкли называть его так, и вовсе не в насмешку. Хоть он и маленький, но у него есть и башня, и ров, и мост, да и вид у него не менее величественный, чем у этой махины, Пюи-Вердона.

– А что такое Пюи-Вердон? – спросил Флавьен.

– Замок в одном лье от нас, который купили Дютертры. Он богатый, просторный, но госпоже канониссе было ни к чему жилище таких размеров. «Когда нет детей, места всегда хватает», – говаривала она.

– Расскажите нам о детях этого Дютертра, – сказал Флавьен, глядя на Тьерре. – Их, стало быть, несколько?

– Достаточно, чтобы выводить родителей из себя, и притом одни девочки! Если б у меня были дети, я бы хотела иметь только мальчиков!

– Женщина, у которой уже было много детей… – Флавьен подошел поближе к Тьерре.

 – Поэтичного тут мало, и я не представляю себе твою фантастическую и таинственную красавицу посреди оравы ребят. Сколько же, вы говорите, детей у Дютертров? – обратился он к старым слугам.

– Господи, да не так уж много! – ответил Жерве.

 – Моя жена всегда преувеличивает. Всего трое; да они и не маленькие вовсе. Три барышни, старшей уже лет двадцать, а младшей по меньшей мере шестнадцать.

Тьерре побледнел и не мог вымолвить ни слова. Флавьен, напротив, побагровел, пытаясь удержаться от смеха. Но, видя изумление и смятение своего друга, он великодушно повернул обратно к дому, который его слугам так нравилось называть замком, и переменил тему разговора.