Белый лист

Алая кровь, гонимая с высот злой отрешенности, становилось тягучей серой массой, служившей теперь только для смазки узлов, шарниров, шестерней, но этот страх был целиком направлен к нему, за него она боялась в эти моменты, мгновения, полные безумия, квартирной духоты с запахом тягучего перегара, опасно и глупо плывущего меж хлипких натуженных дыханий, кухонного ножа, словно взъерошенный флюгер, поймавший ветер, то крутился волчком, затем замирал на пару секунд, снова стараясь поймать непредсказуемость стихии, и после двух-трех резких поворотов по сторонам снова сходил с ума и, словно потерянный, с дрожью смотрел по сторонам, ища себе дорогу в далекое холодное забытье.

В ее глубине вскипал вулкан, перемешивая ее женскую суть.

– Ты что!.. Выбежишь на площадку… Вызовут милицию… – произнесла Татьяна, кряхтя дробным натягом, обвив одной рукой его запястье и впиваясь другой меж пальцев, удерживающих нож. – Ты что, не соображаешь?

В эти мгновения ей было его искренне жаль, в ней из глубины времен вскипал обезумевший, словно загнанный в угол материнский инстинкт, и она полностью выплескивала его на сохранение и оберегание этого, как ей в эти сумасшедшие минуты казалось, маленького мальчика, запутавшегося и ищущего выход, немо зовущего ее на помощь, и в эти порывы высших чувств она ничего не могла с собой поделать.

Она бесстрашно преграждала собой его острые порывы на лестничную площадку.

– Заходите! Ну, давай, давай! – громко говорил он, заносчиво дергая подбородком вверх.

Татьяна бетонной хваткой вцеплялась в него, еле разжимая горячие пальцы, на пороге аффекта сжатую ладонь. Она оттесняла его от двери, прижимая ладонь к косяку, и все еще в пылу своего жалостливого вулкана выскребала нож из упрямой руки.

– Нет, нет! Мало не покажется, всех порежу! – говорил он, смотря на входную дверь красными от злости глазами. – Пущу кровь!

– Ты что… ты что, – из глаз Татьяны потекли слезы отчаяния, ее тщетные попытки вытащить нож на секунду стали слабее.

 – С ума сошел? – Стыдливо отвернувшись, она быстро вытерла тяжелой ладонью бегущие слезы с обеих щек и резко просунула влажные пальцы к ручке ножа.

Шаги за дверью настороженно стихли.

Воздух, пропахший отчаянной бессмысленностью слов, забыто тяжелел душным свинцовым ожиданием, он пронизывался вязкостью, ударами тихого пульса секундной стрелки настенных часов. Его онемевшая рука растворилась в забытьи. Изможденность век легла на медленный выдох.