Керосиновый фонарь

Удивили Раю выдержкой мужской

Синяя фуражка, алые лампасы.

Нюрин век

Побег Ребекк сперва на Нюрин век

пришёлся – это помнится из детства.

Потом был год – случился Нюрнберг:

трудилась, было неколи вглядеться.

Лопатила, косила и мела

что можно было – скромно, по сусекам.

У «радива» недвижно, как скала,

Политбюро внимала и Генсекам.

Те обещали скорый коммунизм,

догнать, и перегнать, и обеспечить.

А муж, что был, глядел куда-то вниз,

по стопочке с друзьями портил печень.

Случилась Перестройка, как весна —

всю и?збу и участок подтопила.

И пенсия, как новая война,

пила ей кровь и отнимала силы.

Ходила с председателем в собес —

в райцентр довезли молоковозом,

да там сидел начальник – сущий бес,

хоть был он моложавым и тверёзым.

Начислили – хоть вой теперь, хоть плачь.

Такую не дают для долгожительств.

Какой-то хлыщ, лощёный, как палач,

смеялся: «Денег нет, но вы держитесь!»

Держалась – хоть за стенку, а жила,

на долгий век природа ей вложила

исток неистощимого тепла

и крепкие, почти мужичьи жилы.

И на детей ей жаловаться грех,

и внуки заезжают, не обидят.

«О чём жалеть? Живу не хуже всех,

Пока хожу, глаза маленько видят…»

Всё по её масштабам «вери гуд!» —

тепло избы, на плитке скудный ужин.

И никуда Ребекки не бегут,

но Нюрнберг, похоже, снова нужен.

Убить фашиста

Долгий век агиток гоношистых,

Братских неухоженных могил.

– Дед, а дед! А ты убил фашиста?

– Может статься, внучек, что убил.

Что сказать? Хотя бывало страшно,

Шли гуртом за Родину вперёд.

А убил ли – даже в рукопашной

Кто его, фашиста, разберёт?

Может он, рукой зажавши рану,

Жизнь свою от смерти уберёг

И назад к своей вернулся фрау

В сказочный фахтверковый мирок,

Может статься. А война не сказка,

Убивали, внучек, и меня.

"Мосинка" в руках, шинель да каска —

Вот и вся нехитрая броня.

А снаружи – ужас артобстрела,

Да под танком узенький окоп.

Пуля, что пропела – мимо тела.

Молчалива та, что целит в лоб.

Убивать нетрудно там решиться,

Враг в прицеле – он не человек.

Если снайпер – доведи фашиста

До последней дырки в голове.

Ну, а мы – обычная пехота,

Та царица-матушка полей,

Что убитым не имела счёта,

Хоть жалей о том, хоть не жалей.

Смерть на фронте мелет шибче мельниц.

Человек, что мною ранен был,

Может быть, фашиста этот немец

Через годы сам в себе убил.