Долгое эхо

Всю неделю дождь лил. И мамка ваша здесь мучилась. Вишь пятна? Так и не отмылись!

Я поворачиваю голову. Старый покрытый пёстрыми ковриками диван внушает страх. Я родилась здесь? Как? И причём здесь пятна?

– Кровь! – шепчет Ленька. Я вздрагиваю. Не хочу об этом слышать.

– И почто, говорю ей, рожать удумала! – восклицает бабушка, разрезая тонкий пласт на кривобокие квадратики и треугольнички.

Много лет спустя я загляну в её календарь. Аграфена окажется на три дня позднее моего дня рождения.

– Как же так! – начнёт оправдываться бабушка.

 – Я же точно помнила. И дождь лил. Как не Купальница?

Я обижусь, но и тогда не скажу, что дождь вообще ни причём, что существует подобная примета только в её старческом уме.

Но пока я об этом ничего не знаю, сижу за столом, пью теплое молоко с пенкой. Напротив – Ленька, совсем уже взрослый с тонкими усиками над верхней губой. Он скатывает из хлебного мякиша колобки и отдает мне.

– Будет над хлебом издеваться! – бабушка бросает на нас грозный взгляд.

Она все видит. И Ленька прячет руки под стол, там лепит кругляши и незаметно передает мне.

А завтра – мой день рождения. Мне исполнится восемь лет. И я узнаю, почему меня назвали таким странным и редким именем – Аграфена. Завтра явится, наконец, мой отец, пропадавший невесть где всю последнюю неделю. Теперь я его совсем позабыла. Помню только одутловатое красное лицо с крохотными глазками-щелочками, густую растрепанную бороду да черную кайму под его ногтями. Он сунет мне красный петушок на палочке с прилипшими к нему крошками табака и станет требовать у бабушки обеда.

– Совсем очумел, черт, со своей водкой! – разозлится та. – У дитя родного рождение! – И швырнет в него пустую кастрюлю. Начнется перебранка. Я заплачу, забившись в угол.

– Не плачь, Воробышек, – шепнет Ленька и, взяв меня на руки, отнесет в лес на нашу любимую полянку и станет рассказывать разные чудесные истории до тех пор, пока я не успокоюсь.

Истории передались ему от мамы, из тех далёких счастливых времён, которых я не застала.

Она ещё не разучилась улыбаться, разговаривая с сыном тихим ласковым шёпотом. На мою долю слов и улыбок уже не хватило.

Бедная моя мама! Только сейчас, много лет спустя, я по-настоящему смогла осознать всю горечь и неприкаянность её судьбы. Тогда же она казалась странной, непривычно молчаливой и равнодушной. Сколько слёз я пролила, чувствуя, что не любит меня мама, не обнимает и не целует.