Долгое эхо

Только погладит порой по голове, взглянет ласково и, вздохнув о чём-то своём, толкнёт легонько в спину: «Иди, погуляй!»

Долгое время я считала маму немой с рождения, пока Лёнька не рассказал о том, молчит мама по собственному желанию, закрывшись в своём внутреннем мирке, куда не попадают страхи и горести мира внешнего.

Семью нашу в деревне считали странной. В памяти осталось одно летнее утро и хрупкая стрекоза, застывшая на узорной тюлевой занавеске. Я протягиваю к ней руку. Взмах! И тонкий полупрозрачный самолетик держит курс на солнце.

Камешек в окошко терраски. Черные хвостики, глаза цвета кофе – Мила.

– Привет, Морозова! Как дела? – деловито рассматривает бочку с водой, – грязно тут у вас.

Смеюсь. Тринадцать лет, а уже жизни учит.

– Что с тобой делать, Груня, не пойму, – срывает яблоко. Кислое. Яблоко уже на земле. Зачем срывала?

– А со мной ничего не надо делать. Со мной все в порядке.

– Ну, как же в порядке? Учишься, конечно, неплохо, но поведение! Учителям хамишь.

– Тебя между прочим никто не просил отвечать!

– Анна Дмитриевна просила. Мы же вроде как соседи, а я староста.

– Староста в классе, где семь человек, – смеюсь я. – Первый парень на деревне, а в деревне один дом.

– Странно ты как-то выражаешься, по-старушечьи.

– Как умею.

Обиделась. Отвернулась, взмахнув длинными хвостиками. Поковыряла пальцем в щелке между рамами и пошла. Ну, и пусть. Не жалко. У самой калитки обернулась, в темных глазах молнией мелькнула насмешка.

– Ты зачем сказала биологичке, что никакой теории эволюции не было, а весь мир бог создал? Ты что, правда, во всю эту ерунду веришь?

– Верю, – еле слышно прошептала я.

– Темная ты личность! – сказала будто выплюнула Мила.

– Что? – я подбежала, схватила за руку. Мила испугалась.

– Так мама моя говорит.

– А что еще она говорит?

– Что темной родилась, темной и помрешь. Мать довели и радуются! А отец у тебя алкаш и брат припадочный! – бросила в лицо и убежала, хлопнув калиткой.

Не раз и не два слышала я подобные обвинения и каждый раз плакала от несправедливости и невозможности объяснить, казалось бы, очевидные вещи, что никто в нашей семье не хуже тех же Милкиных родителей. И пусть её отец, директор школы, пьёт он не меньше моего отца и жену колотит едва ли не каждый день. А мать Милки вышагивает по деревенской улице на высоченных шпильках, вечернем платье с кричащим макияжем на лице.