Ни ума, ни фантазии

Нет, я пью – просто редко: раз месяца в четыре нарезаюсь как настоящая свинья. Правда, одна. И на обед я не хожу (терпеть до ужина дешевле выходит). И курю ровно четыре раза в день (пять – уже разврат). Рома знал это. На что он вообще надеялся?

– Ну ладно. – Рома спрятал бутыль в саквояж. – Выпить, пройтись… Разве это криминал?

– Сам видишь, сколько работы.

Он не уходил и невыносимо хрустел пальцами.

– Что за текст-то хоть? – Он взял одну из похеренных страниц.

– Похоже на… Ну, помнишь, тот парень, что «Вечер у Клэр» написал? Почти то же самое.

Только без зазнайства и повеселей.

– Так плохо? – Он всматривался в буквы. Потом отвёл страницу и посмотрел на меня так, будто я тоже буква. – Ты знаешь, что у тебя усталые веки?

– Знаю. Я как родилась – так сразу и устала.

Рома ещё несколько времени повертел в руке какой-то карандаш, потом щёлкнул краем рта и ушёл. Наконец-то.

День рождения… Подумаешь! – ещё раз облетела Солнце. Уж как мне потрудиться-то пришлось!.. А ведь забавно.

Бо?льшая часть праздников отмечает оборот колеса: беспомощно ставит на нём отметку. Всё повторяется-ряется-ряется. И мы ещё радоваться должны! Чему?

В окно ветка постучала. Это и есть тридцать лет?..

Это не ветка была – это редактор. Я поскорее схватила страницу и сделала вид, будто читаю.

– Кхм-кхм-кхм! – Он чуть не упёрся животом мне в ухо.

– Да? – спросила я, понимая, что он не отвяжется.

– Слушай, тут такое дело…

– Ну?

– Помнишь ту поэмку, что я тебе пг’иносил?

Он был картавый, в твидовом пиджаке, похожий на плюшку; вместо носа – корень имбиря.

Он был достоин только презрения, зато – от всей моей широкой души.

– Да, помню. Она прошла, – сказала я.

– Видишь ли… – Он облокотился о стол и дохну?л чесноком. – Мне её на Бг’юсовых вечег’ах читать пг’едложили. Можешь вымаг’ать букву «г»»?

Я припомнила поэму. Действующие лица: раввин, разбойники, рабочие, революционеры, рифмачи, румыны и русские. Все они расшвыривают, расфуфыриваются, расцеловывают, расчленяют, ранят, режутся (о разные робеющие и дряблые сердца), рапортуют, разочаровываются, ребячатся, разведывают и радуются.

– Послушайте, Михаил Семёныч, но это уже будет совсем иная поэма…

– Это не стг’ашно. Ты вымаг’ай, пожалуйста.

Он выпрямился, мерзко постучал себя по пузу и ушёл. Я наклонилась к столу. Ящик был вонючий: внутри лежала поэма. Я провела пальцем по корешку: послушала хруст и хлоп. Страниц двести – не меньше.