На дне моего океана

К счастью, на этот раз без «твоих матерей» и прочей ругани – когда всё по-настоящему серьёзно, как раз не до ругани становится.

И Киту, который думал, что ему теперь придётся самому умереть с этой невысказанной не-тайной, потому что высказать её некому, вынужден был что-то ответить. От тяжести задачи даже рыдать перестал, зажмурился всем телом – сжался, закусил до крови губы – просидел так пару минут и выдохнул:

– Её больше нет.

Непонимающее молчание; в глазах Лены промелькнул и сгинул маленький, неспелый такой страх.

– Мамы. Моей. Моей мамы больше нет.

И всё. И всё, и ничего больше, вот так вот, в четырёх словах, а внутри – океан, вселенная, целая вечность пустоты, и эти четыре слова она засасывает и теряет в одночасье, моментально. Так же, как засосала и потеряла маму. Мамы нет больше; даже слов об этом больше нет; только невнятная, неопределённая, бессмысленно-болючая память.

Но Киту теперь кажется, что любых слов мало. И он выжимает из себя ещё – только чтобы не молчать, спасибо, намолчался:

– Самолёт из Исландии.

Лена ищет, что сказать, никогда прежде ничего не говорила, не было таких ситуаций, а он продолжает:

– За чемоданом я не поехал. И опять не поехал. И телефон выключил, чтобы не звонили. А они курьера прислали – мешался, наверное. Но я и курьера не впустил. Он уехал. С чемоданом.

Всё, высказался, слова закончились. Осталось ещё одно виноватое признание:

– Я его не открыл бы. Не могу. Не смогу.

– Никита, если я могу чем-то помочь… Да ну, к чёрту, тут ты себе только сам поможешь, и то… вряд ли. Короче, если что-то нужно, я всегда могу…

– Не нужно. Спасибо, – ответил Кит, и на этом его лимит исчерпался. Несколько минут назад он, сам того не понимая, обрадовался приходу Лены, тому, что он хотя бы не один больше. Теперь, после этих её слов, ему стало в тысячу раз тяжелее. Он прекрасно осознавал и раньше, что никто ему не поможет. И что если вытягиваться со дна, то делать это самому.

Пустоту, в которую так хочется шагнуть самому. Чтобы не страдать. Чтобы просто не-быть, на то оно ведь и небытие, чтобы не чувствовать в нём боли. Потому что его ведь всё равно в «здесь», в «сейчас» больше нет – его не стало тоже. Не в тот же момент, но когда позвонили из аэропорта. «Человекоподобных останков нет».