Игрок

Прасковья терпеть не может беспорядок.

– Я тебе, больше того, скажу, Прасковья, – я придвигаюсь к её уху, – по последней парижской моде не только носков, но и трусов носить не полагается!

– Вот ты охламон! – пунцовеет она, – врёшь ведь!

– А ты у Фимы Егорова спроси, – хохочу, – он там недавно в командировке был.

– Вот малахольные, – качает головой Прасковья.

Не знаю, кого она так называет, меня с Фимой или легкомысленных французов. Ефим действительно съездил этой зимой Париж в составе советской культурной делегации.

Оттуда он привёз красный нейлоновый плащ для Алёны, на который ушло половина моего гонорара за последнюю повесть.

Писатели вообще живут не как все нормальные люди. Если обычные трудящиеся каждый божий день ходят на работу и получают зарплату, то писатели кажутся беззаботными словно птицы. Никакого распорядка и трудовой дисциплины. Никаких статей «за тунеядство». Зато гонорары такие, что можно на них автомобиль купить.

Ну ладно, автомобиль, это только у писателей из «первой обоймы», с миллионными тиражами, государственными премиями и прочими регалиями. У середнячков – на мотоцикл, или в лучшем случае – на мопед. Вот только «капает» такой гонорар, не каждый месяц, а хорошо, если раз в полгода. Какая-нибудь повесть, или даже простой рассказ должны отлежаться, проверяться на актуальность и идеологическое соответствие.

Так что писатели живут как студенты, сначала по принципу «правой руки», когда в ресторане заказываешь, закрывая ладонью цены.

Потом по принципу «правой», когда прикрываешь названия и смотришь, на что хватит денег. А затем «волчка». Покрутишься, покрутишься и уходишь.

Правда, ко мне это не относилось. У меня был свой способ безбедного существования между гонорарами. Который позже и сослужил мне дурную службу.

– Федя, дай четвертной взаймы? – ловит меня за пуговицу Феликс Забавлин, детский писатель-сказочник.

У него округлое добродушное лицо и такие же круглые очки с большими диоптриями. Настоящего имени Забавлина уже никто не помнит.

– Федя в лесу съел медведя, – говорю, – а я Фёдор Михайлович.

К своему имени я отношусь трепетно ещё с детского сада. Сколько с тех пор носов было разбито – не счесть.

– Хорошо, Михалыч, – покладисто соглашается Забавлин. – Ты, главное, одолжи. Веронике сапоги предложили новые, югославские.