Самвел

Однако вскоре он оставил дворец и стал секретарем Нерсеса Великого.

Помещение, смежное с кельей, в котором они сидели, напоминало Сааку о весьма печальных событиях из истории предков…

Пышную одежду Саака украшали драгоценности, какие носили тогда князья царского рода. Он восседал поджав ноги и положив себе на колени саблю в золотых ножнах, пристегнутую к золотому поясу. Рядом с ним сидел Самвел, напротив Месроп.

Самвел сообщил им прискорбные вести, полученные из Тизбона, рассказал о злодейских намерениях своего отца и Меружана.

Об этом они и спорили: какими мерами предотвратить надвигавшуюся опасность. Угроза, родине настолько волновала их молодые души, что они порой забывали необходимую меру приличий в отношении друг к другу.

Месроп первый нарушил молчание.

– Опасность чрезвычайно велика. Мы вкушаем теперь плоды прежних ошибок.

– Каких ошибок? – спросил Саак.

– Тех, что совершили твои великие предки Саак…

Невидный молодой человек произнес эти слова желчно, и они как стрелы вонзились в сердце величавого Партева.

Кровь предков – первосвященников и царей – вскипела в нем; большие глаза зажглись гневом. Он сделал угрожающее движение. Месроп в свою очередь ухватился за серебряный пояс, на котором висел короткий меч.

Но Сааку удалось подавить свое волнение. Гневно прозвучал его громовой голос:

– Не в том ли видишь ты ошибки моих предков, Месроп, что они вырвали из болота язычества нашу варварскую Армению и озарили ее светом христианства?

– Нет, Саак, вина их не в этом, – с оскорбляющей мягкостью ответил Месроп, – но скажи мне: разве свет, которым они просветили Армению, проник дальше монастырских стен? Разве он проник в убогие хижины шинаканов? Да и мог ли он туда проникнуть? Прошло уже почти столетие, как свет христианства проник в Армению.

Однако и до сих пор в наших церквах библию читают по-гречески и по-сирийски, до сих пор в храме молятся на чужом языке. Разве шинаканы, горожане и вообще армяне понимают эти языки? А при таком положении дела, каким светом могла просветить, какое нравственное или умственное направление могла дать церковь народу, когда он видит лишь обряды и слышит какие-то непонятные слова.

– И ты полагаешь, Месроп, что народу от этого мало пользы?

– Польза – нам, но не народу. Тебе, мне и вот этому скромному юноше, который молчит. – Он указал рукой на Самвела. – Мы все питомцы греческой или сирийской культуры, питомцы византийства, которое разлагает и убивает наше национальное чувство.